Эдвард

Я диву давался тому, что это крошечное, беспомощное существо за две коротких недели успело обрести такую власть над моим сердцем. Если Розалис плакала, я готов был броситься к ней и сделать все что угодно, лишь бы она перестала. Когда она зевала, я готов был держать ее на руках и петь нежные колыбельные до тех пор, пока не заснет. А когда впервые улыбнулась, я чуть было не расплылся лужицей на полу… Она окончательно и бесповоротно влюбила меня в себя.

Я часто думал о ее биологической матери. Эта женщина принесла себя в жертву, чтобы спасти ребенка. Я задумался, была бы она счастлива, если бы знала, что я забрал ее дочь себе и продолжил оберегать от преступников. Еще я думал, как бы она отнеслась к тому, что ее дочь воспитывалась в семье вампиров.

Появление Розалис в нашей жизни определенно изменило Беллу. Теперь ее редко можно было увидеть без улыбки или выражения радости на лице. Но я гадал, насколько глубока эта радость. Несколько раз я замечал, как она задумывалась о чем-то. Взгляд карих глаз был отстраненным, и я был уверен, что в эти моменты она вспоминала о нашей дочери. Я ужасно чувствовал себя из-за того, что причинил ей столько боли и очень хотел добиться возможности еще раз серьезно и обстоятельно поговорить с ней. Но мне не хотелось делать это тогда, когда в доме находилось еще шесть пар очень чутких ушей, способных расслышать каждое слово… даже сквозь закрытые двери.

Впрочем, долго ждать мне не пришлось. Возможность такая возникла спустя несколько дней, в среду, когда Карлайл влетел в квартиру, впустив за собой вихрь снега и размахивая билетами на балет «Щелкунчик» в постановке Барышникова¹ … в которой Эсми и мои сестры души не чаяли. Он достал билеты всем шестерым… к полнейшему ужасу Эммета. И они собрались посетить это мероприятие, которое состоится завтра вечером в Париже. Мои родственники решили вылететь утром и провести выходные в расположенном в самом центре города особняке, который Розали с Эмметом держали там специально для подобных поездок.

Я чуть не расцеловал его, прекрасно понимая истинную причину, по которой он не пригласил нас с Беллой. Конечно, он привел и другие неоспоримые аргументы: ребенок еще слишком мал, чтобы путешествовать, и некого оставить вместе с ним. Но ведь мой отец был удивительно щедрым и великодушным человеком. Он бы с радостью отдал Белле свой билет и вызвался бы присмотреть за ребенком. Так что дело было вовсе не в этом. Я понял, что эта дорогостоящая поездка на выходные была задумана только для того, чтобы дать нам с Беллой возможность побыть наедине… ближе ощутить связь с нашей дочерью… и найти подход друг к другу. Я не сомневался, что Белла тоже поняла это, но, к моему удивлению, возражать, судя по всему, не собиралась.

Когда они уехали, в доме стало необычайно тихо… Он казался слишком большим и пустым, и было чуточку неловко. С Рождества моя семья ни разу не оставляла нас с Беллой одних наедине, и вдруг все помехи и причины для того, чтобы не общаться, внезапно испарились вместе с моими родственниками. Мы остались втроем… на целых четыре дня.

Я был невероятно взволнован.

Белла

Конечно, Элис меня предупреждала, но от этого легче не стало, и чувство неловкости нисколько не уменьшилось. Карлайл старался дать нам с Эдвардом возможность побыть вдвоем, и в глубине души я понимала и уважала его мотивы, но чувствовала себя так, будто попала в ловушку, а ведь им всем было прекрасно известно, куда она заманивала… Ощущение было такое, будто кто-то неожиданно выключил музыку, и я осталась одна посреди танцпола, а все вокруг смотрят на меня в ожидании следующего движения, но я не знаю, что делать.

После Рождества мне удалось загнать Элис в угол и хитростью вытянуть из нее честный ответ по поводу видения о моем муже и ребенке. Смутившись, она призналась, что да – в своем видении она видела Эдварда и Розалис… И да, она четко видела, что мы с Эдвардом снова будем вместе, но больше я ничего не смогла от нее добиться.

Это было невыносимо. Я была в ярости. Злилась на Элис, которая не сказала мне раньше. Еще сильнее злилась на Эдварда за то, что ни разу не поговорил со мной за эти две недели, хотя ему наверняка было известно о видении Элис. Но больше всего я злилась на саму себя за то, что до сих пор его любила. Как я могла испытывать чувства к тому, кто убил моего ребенка? Почему я позволяла ему приближаться к моему второму ребенку? Почему бы мне не взять этого ребенка, да не расстаться с его семьей. Мы с ней начали бы жизнь сначала… как мать и дочь… вдали от сверхъестественного мира!

Разумеется, я понимала, что в конце концов уйду, причем сделаю это до того, как Розалис достигнет возраста, в котором ей станет очевидно, кем являются ее отец, тетушки, дядюшки и бабушка с дедушкой. Серьезно, чем раньше я это сделаю, тем будет проще… Просто все бросить и никогда не оглядываться. Я знала, что это – лучшее, что можно сделать. Но, похоже, я была не в состоянии на это решиться. Ведь тогда я разбила бы сердца… им всем… Но самое главное, наверное, в том, что я понимала, что если Эдвард сейчас потеряет и ее, и меня, то это уничтожит его. И моя любовь к нему – пусть неправильная и незаслуженная им – была слишком сильна, чтобы я позволила себе стать причиной его падения.

Элис не сказала, обращусь ли я в будущем в вампира или нет. Она сказала, что это решение еще не принято, и зависит оно только от меня, так что она ничего не будет знать, пока я его не приму. Я заявила, что она просто убегает от ответа, но она лишь подмигнула мне и куда-то ускакала. В одном она была права - нам с Эдвардом следовало многое обсудить, установить границы и правила, распределить ответственность за ребенка. Поэтому совместный уик-энд был просто необходим. Только вот сам факт, что мы останемся вдвоем… Господи, я не знала, смогу ли я довериться самой себе, и хватит ли у меня сил.

Мне было ненавистно осознавать это, но я понимала, что медленно, но верно позволяю Эдварду снова занять место в моем сердце. В каждом моем взгляде, каждом прикосновении, слове он искал мое прощение. И хотя я твердо верила в то, что его поступок непростителен, я постепенно оказывалась все ближе к тому, чтобы дать ему еще один шанс. И я была уверена, что дело не только в моей слабости. Он изменился… Ужасная, деспотичная ошибка многому его научила. Он поклялся, что больше никогда не воспользуется своим физическим превосходством передо мной. Я искренне верила ему. Я видела, что он стал другим.

Меня расстраивал тот факт, что он снова стал убивать, но одновременно, если быть откровенной, испытывала от этого некоторое удовлетворение. От того, что он понял, как отвратительно поступил… Что он настолько глубоко осознал непоправимость и непростительность своего поступка, что это заставило его снова убивать. Тихий злой голосок у меня в голове твердил: «Отлично, он заслуживает страданий»… Но несмотря ни на что, во мне что-то обрывалось всякий раз, когда я смотрела в его красные глаза. Теперь они снова были такими теплыми и золотистыми… спокойными и счастливыми. Мне это нравилось. Счастье шло ему. И, раз уж на то пошло, то и отцовство тоже. Розалис просто обожала его. И в возрасте восемнадцати дней ей достаточно было поднять свой пухлый розовый пальчик, чтобы ее отец, равно как и все остальные члены семьи Калленов, с готовностью бросились исполнять все ее желания.

После отъезда родственников в квартире воцарилась пугающая тишина, и впервые за последние месяцы я просто спряталась в своей спальне вместе с Розалис… Мне было неловко бродить по огромным апартаментам в отсутствие их владельцев. Я понимала, что веду себя глупо, но от этого неприятное ощущение не исчезало. После прощания с семьей Эдвард не стал подниматься вслед за нами наверх, так что мы с девочкой были предоставлены сами себе. Для меня это было новое и изумительное ощущение.

Держа ее на руках, я сидела на кровати и просто восхищалась ее совершенством. Она смотрела на меня своими красивыми, слегка затуманенными глазками, которые уже начали обретать четкий зеленый оттенок. Они были полузакрыты от усталости. Она широко зевнула, поднеся к лицу крошечный кулачок. Я радостно улыбнулась и легла вместе с ней на кровать, положив голову на подушку и в защитном жесте обхватив ее рукой. Она вела себя тихо и уже готова была заснуть.

Я лежала спиной к двери, поэтому не слышала и не видела, как Эдвард вошел, но почувствовала его взгляд, устремленный на нас. Он склонился надо мной и подоткнул мягкое одеяло вокруг Розалис. Его длинные, белые пальцы пригладили одеяло, а затем едва ощутимо, но очень медленно провели по моей руке, нежно гладя кожу, от чего по ней забегали мурашки. Даже я услышала, как встрепенулось мое предательское сердце, и посмотрела на него… слегка удивившись, когда он наклонился надо мной и нежно поцеловал Розалис в лоб.

- Сладких сновидений, мой ангел!

Дыхание перехватило, когда он снова коснулся моей руки, и я постаралась не обращать внимания на то, что в животе что-то сжалось. Господи, что со мной происходит?

Розалис же происходящее не принесло никакого дискомфорта. Когда она увидела, как он направился к двери, то тихонько захныкала в протест, очевидно, требуя, чтобы отец спел ей на ночь одну из своих красивых песен. Эдвард тоже это понял… увидел в ее мыслях… Он вопросительно взглянул на меня, ожидая моего разрешения, а потом обошел вокруг кровати и лег с другой стороны, лицом ко мне. Он взял ее крошечную ручку и стал напевать мою колыбельную, неотрывно глядя в ее сонные глазки, пока ее веки не затрепетали и не закрылись. Затем его согревающие, золотистые глаза встретились с моими, полными слез.

Он отпустил ручку нашей дочери и поднес ладонь к моему лицу, быстро смахивая слезы. Но когда он перестал петь, я застонала, словно от боли, и тихо попросила его продолжать. Он потянулся ко мне, медленно – предоставив мне достаточно времени, чтобы я успела отстраниться, если бы захотела – и коснулся губами моих щек, поцелуями стирая слезы. Высунув язык, он облизал свои мокрые от моих слез губы и простонал, почувствовав мой вкус. Затем провел губами вниз по моей щеке, оставляя на коже нежные поцелуи, и... выдохнув, скользнул по моим губам несмелым поцелуем.

Помня о спящем между нами на кровати ребенке, я отреагировала не так страстно, как мне хотелось бы, однако не смогла удержаться от того, чтобы приподняться на коленях и потянуться к нему, углубляя поцелуй. Отчаянный, полный тоски утробный стон вырвался из моего горла, когда он, отклонившись назад, притянул меня в свои объятия, и я тут же автоматически обхватила ногами его талию, неистово сжимая руками его плечи и пробегая пальцами сквозь волосы… Я вся дрожала от ощущения его тела, прижатого к моему в этом внезапном порыве страсти, и от движения его длинных, искусных пальцев, вырисовывающих узоры на моей спине. Другой рукой он с легкостью поддерживал мое изнывающее от желания тело.

«Какого черта я вытворяю?»

Очевидно, у Эдварда возникла та же мысль. Не отрываясь друг от друга, мы через секунду оказались рядом с кроватью, и я успела лишь моргнуть, до того как сообразила, что мы находимся в гостиной… и что меня положили на диван… Сам Эдвард находился за три метра от меня, держа руки на коленях и тяжело дыша, задыхаясь без ненужного ему воздуха.

Даже находясь в другом конце комнаты, я видела, что его глаза были темны от желания. Но когда я села, пытаясь взять себя в руки, то также сумела понять по его лицу, что он смущен и испытывает отвращение к самому себе. Не нужна была научная степень по психологии, чтобы понять это. Ему было стыдно… он думал, что воспользовался своим преимуществом.

Запрятав поглубже все хорошие намерения – и, если быть честной перед самой собой, то и неприятное ощущение от предательства Ренесми тоже – я заставила себя подняться с дивана и подошла к нему. Когда я оказалась рядом, он поднялся, видимо, гадая, что я собираюсь делать. Стоя неподвижно, он ждал.

Я улыбнулась. Потянувшись к его лицу, нежным движением положила ладонь на его щеку. Другой рукой я обхватила прекрасный изгиб его шеи, придавая себе устойчивости, чтобы запечатлеть легкий, легче перышка, поцелуй на его губах. Вздохнув, я отстранилась и позволила ему притянуть меня к себе, наслаждаясь ощущением его твердого, холодного тела рядом с моим. Я будто вернулась домой.

Просунув руки между нашими телами, я расстегнула три верхних пуговицы на его рубашке, чтобы прижаться щекой к его обнаженной коже.

- Нам не следует торопиться, Эдвард… Я не могу… - немного сбивчиво проговорила я, пытаясь придумать, как объяснить ему, что в моем сердце внезапно стало тесно, а собственному мозгу – что я не должна даже начинать нечто подобное... Следовало положить этому конец, ради Розалис, но я просто не могла отстраниться. Да, определенно, грядут большие перемены. Все было так запутанно.

Он ласково поцеловал меня в макушку, и я могла поклясться, что даже через волосы почувствовала, что он улыбается.

- Любимая, все время мира в нашем распоряжении.

Больше всего на свете в этот момент мне хотелось поверить ему, но я не понимала, как это может быть возможным.