Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [263]
Общее [1619]
Из жизни актеров [1604]
Мини-фанфики [2394]
Кроссовер [679]
Конкурсные работы [6]
Конкурсные работы (НЦ) [0]
Свободное творчество [4592]
Продолжение по Сумеречной саге [1258]
Стихи [2339]
Все люди [14610]
Отдельные персонажи [1449]
Наши переводы [14020]
Альтернатива [8929]
СЛЭШ и НЦ [8475]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [153]
Литературные дуэли [108]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [4039]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [1]
Горячие новости
Топ новостей сентября
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Конкурсные фанфики
Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав 16-30 сентября

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

Слушайте вместе с нами. TRAudio
Для тех, кто любит не только читать истории, но и слушать их!

Набор в команды сайта
Сегодня мы предлагаем вашему вниманию две важные новости.
1) Большая часть команд и клубов сайта приглашает вас к себе! В таком обилии предложений вы точно сможете найти именно то, которое придётся по душе именно вам!
2) Мы обращаем ваше внимание, что теперь все команды сайта будут поделены по схожим направленностям деятельности и объединены каждая в свою группу, которая будет иметь ...

Сто шагов назад
Их родителей Джейкоба Блэка и Ренесми Каллен соединила любовь. Но смогут ли их дети преодолеть отчуждение и зов крови, стать настоящими братом и сестрой?

Вечность никогда не наступала до этой минуты
Эдвард теряет все, когда покидает Беллу в стремлении оградить ее от опасности и сохранить в живых. Когда он возвращается и видит, что без него ее дни напоминают лишь подобие жизни, то ставит под сомнение все, во что он когда-либо верил. Будет ли его любовь достаточно сильна, чтобы вернуть все назад?
Предупреждение: AU «Новолуния»

Такая разная Dramione
Сборник мини-переводов о Драко и Гермионе: собрание забавных и романтичных, нелепых и сказочных, трогательных и животрепещущих приключений самой неоднозначной пары фандома.
В переводе от Shantanel

trick
На заре человечества мир был полон магии, тайн и всевозможных тварей. Они властвовали над людьми, не подозревая, что однажды время их сытого царствия придёт к концу. Но прежде, чем всех существ запишут в книги сказок, Джаспер преподнесёт детям ночи последний пир.

Мой личный ангел
Рисковать всем - неженское дело, как и не мужское - сомневаться и ждать. Но в жизни порой всё так перепутано. И путь к любви для каждого свой.
Романтичная история от ИрисI

Видеомонтаж. Набор видеомейкеров
Видеомонтаж - это коллектив видеомейкеров, готовых время от время создавать видео-оформления для фанфиков. Вступить в него может любой желающий, владеющий навыками. А в качестве "спасибо" за кропотливый труд администрация сайта ввела Политику поощрений.
Если вы готовы создавать видео для наших пользователей, то вам определенно в нашу команду!
Решайтесь и приходите к нам!



А вы знаете?

...что видеоролик к Вашему фанфику может появиться на главной странице сайта?
Достаточно оставить заявку в этой теме.




...что вы можете заказать в нашей Студии Звукозаписи в СТОЛЕ заказов аудио-трейлер для своей истории, или для истории любимого автора?

Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Ваша любимая сумеречная актриса? (за исключением Кристен Стюарт)
1. Эшли Грин
2. Никки Рид
3. Дакота Фаннинг
4. Маккензи Фой
5. Элизабет Ризер
Всего ответов: 467
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Художники
Sound & Video ~ Elite Translators
РедКоллегия ~ Write-up
PR campaign ~ Delivery
Проверенные ~ Пользователи
Новички

QR-код PDA-версии





Хостинг изображений


Главная » Статьи » Фанфикшн » Отдельные персонажи

Ад для двоих. Часть I. Тёмная Библия. Глава 12.4 Casus belli

2017-10-19
15
0
В покоях пташки горел ночник, однако её самой не было; она ушла незадолго до моего прихода, её запах ещё не истончился на вещах. Вызванная Феликсом неуместная весёлость испарилась — всё же мне предстояло извиниться; Линнет закономерно не хотелось меня видеть больше, чем обычно. Вчера я вёл себя непозволительно грубо, нарушил с таким трудом установленное хрупкое равновесие, и лишь необходимость была мне оправданием. В моих глазах — не в её.

Ночь ещё не таяла — густые тени едва-едва начинали исчезать и не спешили менять цвета; утомлённый суетливыми людьми город тревожно спал. Он страшился изменений, щерился белыми остовами тысячелетних театров и истерзанных ветром стен. Время беспощадно вгрызалось в его камни, обгладывало, словно собака кость; иногда я испытывал сочувствие к старику.
— Выслушаешь меня?

Линнет даже не повернула головы и лишь сильнее обняла колени. Среди зелени парка и едва слышного шёпота ветра она и правда казалась лесной пташкой, принявшей человеческий облик.
— У меня нет выбора.

Я вздохнул и устроился на траве рядом с ней; Линнет мгновенно напряглась, кажется, даже затаила дыхание на несколько мгновений. Она боялась меня, а я пытался примириться с её страхом, виновником которого во многом являлся сам. В калейдоскопе эмоций, привычно нахлынувших рядом с ней, теперь ясно звучала тоска.

— Пожалуйста.
— Ты каждый раз будто удивляешься, когда тебе приходится просить. Раньше бы мне это показалось милым.
— А сейчас?
— Ты как волк в слюнявчике. — Она помедлила. — Да и звучит не искренне.

Сжал и разжал пальцы. Терпение являлось добродетелью не только для женщины. Я будто пытался собрать тонкой работы чашу из грубо обожжённой глины и ещё удивлялся, почему не выходит.

— Ты имеешь полное право обижаться, но всё же выслушай меня. Пожалуйста. — Она по-прежнему не смотрела на меня, и на лице её траурной вуалью лежала тень. И пока я медленно говорил, одинаково избегая и подробностей и лжи, пташка не проявляла эмоций. Возможно, она привыкала к неизбежной смерти нашей прислуги; я же надеялся на её безразличие к судьбам окружающих. Всех не спасти, и ей необходимо было это понять. — Я сожалею, что пришлось тебя заставлять проводить время в моём обществе в столь ультимативной форме. Простишь меня?

Она долго не отвечала; её тёмные глаза казались глазами куклы — блестящими, неживыми пуговицами. Этот мёртвый взгляд, задержавшись на мне, не дал ответов. Я странно ощущал существо рядом с собой — одновременно и близкое и далёкое, оно казалось хрупкой, выпотрошенной оболочкой, надави на которую — лопнет, как яичная скорлупа. Линнет дышала сквозь стиснутые зубы.

— Да, — я прочитал по губам, но не услышал. — Ради моего блага. — Я приподнялся, сохраняя дистанцию, боясь спугнуть. Я видел, чувствовал перемену, происходящую в ней, и успел не дать сжаться её рукам. Волна жара лизнула кости и отступила.

— Она мучилась? Ты увёл меня далеко.
…и заставил развлекать себя, злил, подначивал и не отпускал даже на расстояние вытянутой руки; она же теряла терпение, старательно разыгрывала опостылившую покорность. Там она не слышала Дженны. Феликс выучился у меня убивать медленно — это я, а не он, никогда не спешил.
— Да.

Стеклянные глаза на фарфоровом лице сломанной куклы.
Я сломал?

— Спасибо.
— Стоит ли? Я сделал тебе больно. Снова. Мне действительно жаль, а ещё я, кажется, чувствую себя виноватым.

Её руки не дрожали в моих ладонях; она не спешила их отнять или же просто не замечала моего прикосновения. Горячий стук крови под кожей и словно сведённые судорогой пальцы.

— Мне не пришлось… — она опустила голову так, что волосы закрыли от меня лицо. — …не пришлось вновь сталкиваться с собственной совестью. — От её волос пахло апельсиновым цветом, мёдом и луговым разнотравьем. — Так у меня есть оправдание. Это ведь важно — иметь оправдание?

Её голос, сама интонация… не боль, но страх, перерастающий в ужас, и смирение, которое выказывают перед неизбежным. Мне показалось — и то мгновение было жутким — что она вот-вот рассыплется прахом в моих руках, истает, исчезнет, растворится среди жадных теней.

— Позволь помочь, Линнет. Во мне, может, и нет света, чтобы разогнать мрак внутри тебя, но хватит тьмы, чтобы поглотить его.

Она долго молчала, и видно было — жалела о неосторожно оброненных словах; я невольно стал свидетелем личного и глубинного, которое пташка, наверное, прятала даже от себя. Я толкнул её к зеркалу, разрушил всего одной фразой аккуратно выстроенную защиту — там, внутри, она находила гораздо более страшное, чем существовало вовне.
Долгие минуты в поседевшей тьме.

— Я… — Линнет так и не смотрела на меня. — Мне… понравилось… тогда, там… когда Роберта убили… — сбивчиво, едва слышно. — Мне мало было, я хотела, чтобы они умирали, хотела их мучений. И они все… умирали. Это было так… легко… знаешь — просто протянуть руку… не нужно было даже усилия — как свечку задуть… Я никому не дала уйти… я знаю их по именам, знаю, кем они были, о чём мечтали и чего хотели… мне снятся их не прожитые жизни… И как я ликовала, когда они подыхали в муках! — кривая, вымученная улыбка на побелевших губах.

— Ты защищалась, пташка. Не ты на них напала, не ты над ними издевалась и не ты их мучила. Слышишь?
Совершенно стеклянный взгляд. Я звал и не мог дозваться.

— А там, в Париже, в первый раз… я не удержала… там за болью было ещё кое-что… мне нравилось, Деметрий. Нравилось, понимаешь? — её голос было поднялся на пару тонов, а потом она, будто устыдившись, замолкла, часто дыша сквозь стиснутые зубы. Но отвращение услышать было не сложно. — Нравилось убивать… А там были дети… старики… женщины… они же не нападали на меня? И те… два вампира… любопытство… А оно проснулось, отозвалось… И ему… мне нравилась смерть… И когда в Милане, с тобой… я хотела, Деметрий… Сама хотела…

— Твой дар — ещё не вся ты, Линнет. Послушай меня. Посмотри на меня.
Но она едва ли воспринимала меня, и, начав говорить, уже не могла остановиться.

— Я искала оправдания, пыталась не думать, но… я ведь виновата… я сама… никто другой… А теперь оно не уходит, я не могу заставить его уснуть… И с каждым днём всё сильнее, больше… — ужас её был совершенно неподдельным — он носил тот оттенок суеверности, который у древних людей вызывал извержение вулкана. — А ещё… голод… желание вытянуть до капли, сожрать, распотрошить…

Она дёрнулась и поспешно отвернулась; её сухо рвало желудочным соком и слизью. Я только и мог, что держать её волосы да шептать слова бессмысленного утешения, едва ли достигавшее её сознания. Линнет и правда переполняла ненависть, и ненависть эта выжигала её дотла, клеймила в несуществующей вине. Совесть, если она, конечно, имелась — судья самый страшный и беспощадный; там, в глубине сознания, мы оказываемся наиболее беззащитны.

Потом пташка затихла. И пока она машинально вытирала рот, пряча от меня совершенно сухие глаза, я говорил, не пытаясь убедить, о том, что она вовсе не такое чудовище, каким очевидно себя считает и что её способности, пусть и клеймо, но не выбор; что её вина — надумана, и убивать тех, кто собирался убить тебя, не значит быть существом омерзительным; что испытывать определённое удовольствие — в её случае некая физиологическая реакция, не означающая её осознанного на то желания. Разве стала бы она винить человека за слепоту? Неужели отвернулась бы от жертвы, убившей защищаясь? Или исполнилась отвращением к женщине, получившей удовольствие во время изнасилования? Я говорил, путаясь в словах, перескакивал с одной мысли на другую и находил весомые аргументы — ей действительно было незачем каяться в грехах, в которых она повинна лишь косвенно. Да и можно ли в двадцать лет, оказавшись выброшенным на изнанку мира, где тебя ненавидят и презирают, совершать исключительно правильные поступки?

— Только… — она, раздавленная и разбитая, как-то разом прервала меня. — Я всё равно… выбрала… не меня вынудили — я сама выбрала… Мне… очень жить хотелось.

Линнет не дрожала — заходилась в сухих, бесплотных рыданиях.
— Выбрала, — охотно согласился я. — Выбрала раскаяние, не побоялась осудить себя, отказалась от оправданий и совершила над собой суровый суд. Ты, по всей видимости, всех их простила?

— Я… — она провела языком по пересохшим губам. — Они были… их пустили в расход, как… пушечное мясо… Её только не могу… всё вижу брата с разодранным горлом.

— А я бы не смог даже подумать о прощении. — Я немного помолчал. Она ещё не возвращалась, но уже видела выход. Только вот незадача — идти к нему не желала. — Хочешь расскажу, что сделали бы с тобой те два пьющих кровь от избытка любопытства? Или насколько медленную смерть тебе, по всей видимости, уготовили крылатые? Не суди врагов по себе — это тебя воротит от вида крови и чужой боли. Не их.

Горячий, влажный лоб.
— Но…
— Не придётся больше, пташка. Меня совесть не замучает. Ты заплатила за мою беспечность, и такого не должно повториться.
— Разве так лучше?

— Немного. Всех, Линнет, не спасти и не вразумить, поэтому и не может быть лучше или хуже. Границы размыты — вспомни, сколько крови проливают ради общего блага и высоких целей. А кровь она всегда кровь, льётся ли она из глотки праведника или из глотки грешника.

— Но тогда я и правда виновата, а ты мне лжёшь в лицо, — улыбка-химера, не то насмешка, не то боль.
— Ни капли. Нас определяет выбор — с него всё начинается и им же заканчивается. Есть большая разница между тем, чтобы ответить, когда нет другого выхода, кроме как умереть самому, и тем, чтобы убивать… как я, например. Мне не бывает жаль — ни того, кто только начал свой путь, ни того, кто уже разменял десяток веков, ни того, кто отчаянно хочет жить. Я убиваю, потому что могу и хочу. Мне может быть неинтересно, скучно, но почти никогда — жаль. Понимаешь? Те, кто напал на тебя, тоже не испытывали моральных терзаний и ни на секунду не сомневались. Отыграться на заведомо слабом — много ли чести? Если ты и правда их слышишь, то услышь, как им приятно было видеть твою боль и кровь. Посмотри — они ведь нашли себе оправдание, верили в него. Никто же не думал, что на твоём месте может оказаться его жена, дочь или сестра. Или вовсе не искали оправданий, потому что жаждали зрелища и извращённой справедливости. Смогла бы ты также — ожидать и наслаждаться?

Небо выцветало медленно, распускалось на востоке огненным цветком восхода, иссушало осевшую за ночь росу. Утро шло рука об руку с возрастающим шумом, пока ещё нестройным, возникающим то тут, то там лаем, разговором, щебетом; зелёные кроны смыкались над головой плотным шелестящим шатром.
За нами следили.
И слушали.

— Сплошная казуистика, Деметрий.
Я позволил себе не улыбку — тень её. Нет, пташка двигалась решительно громко, без мягкости, присущей пьющим кровь. Замок, привыкший к почтительной тишине, будто сочился недовольством.

— Почему же? Ты пытаешься мерить всё абсолютными категориями, признавая за другими право на агрессию, но лишая себя права защищаться… Кто-то же должен указать тебе на несколько неравноценный обмен в подобном случае.

— А если их оправдания не были оправданиями?
Она стояла в дверях комнаты и явно не собиралась приглашать меня внутрь.

— Пташка, — я глубоко вздохнул, — тебе далековато даже до твари средней руки, какой является твой покорный слуга. К сожалению, ты хочешь оставаться человеком, поэтому вряд ли дойдёшь до той степени, когда тебе по-настоящему начнёт нравиться убивать.

— Разве можно оставаться человеком, окунувшись в кровь по самое горло?
Я пригладил ей волосы, заправил выбившиеся пряди; лицо Линнет уже не казалось поблекшей маской фарфоровой куклы, но оттепель могла быть и недолгой. Я одинаково боялся высказать правду и ложь — не хотелось вновь окунуть её в ту бездну, полную мрака и отчаянья, в которой она тонула.

— Я, Линнет, давным-давно убил в себе человека, и он не умирал в муках совести, поэтому, наверное, не мне читать проповеди. Однако кое-что понимаю даже я. Например, что позволить себе защищаться вовсе не оправдание, а право. — Я приложил палец к её губам, не позволяя возразить. — И что месть тоже право. Пролитая кровь в таком случае… да, должно быть, зло — неизбежное, вынужденное. Но мир был бы очень паршивым местом, если бы его не совершалось. Мы, на самом деле, выбираем обычно не между хорошим и плохим, а между плохим и очень плохим. Не понимаешь? Принять мученическую смерть, безропотно позволить уложить себя на алтарь… смерть, Линнет, последний довод лишь для того, кто умер, и никого, кроме него, она не тронет и не остановит. Звучит-то благородно, не спорю — «не уподобиться», «не опуститься», «простить врагов», а что на деле? Прах и пепел, которые не выскажут упрёка.

— Пусти.
— С чего бы это?
— От тебя крысами несёт.
— Остаться, конечно, не пригласишь?
— Нет.
— Жаль.

Лёгкое облачко тени скользнуло по её лицу, на миг заострив черты.
— Мне, наверное, не следовало…

Я заставил себя улыбнуться.
— Следовало. Тебе больше не нужно быть одной. — Ладони у неё были тёплыми, почти горячими, а глаза — сухими. Она попыталась отдёрнуть руки, но я прижал их к своему лицу. — И я тебя не боюсь.
— Дурак.

И глаза-то холодные, как осколок льда.
Взрослеешь, пташка.
Я пришёл позже, и она не прогнала меня.

…— Что тебя так возмущает, Линнет? Можешь не стесняться.

Она закрыла лицо руками, запустив пальцы в волосы. Между нами не было мира, но будто не осталось и войны — установилось хрупкое равновесие, которое, казалось, могло разрушить неосторожное дыхание. Пташка жалела, что открылась мне, и это её сожаление было крайне неприятно мне. Будто бы я и правда не заслуживал доверия.
— Мне не в чем тебя упрекнуть, но не могу отделаться от чувства, что меня обманули.

Я улыбнулся.
— Правда? Впрочем, ты, безусловно, права, ведь здесь, — я коснулся потертого переплёта, — немало подробностей, которые вызовут у тебя негативные эмоции, осуждение или даже отвращение. Но я ведь и не претендовал на лавры порядочного человека, правда?

— Ты издеваешься.
— Если только немного. Когда ты злишься не по-настоящему, это весьма забавно. Не могу себе отказать. Если же говорить серьёзно, то в записях гораздо больше, чем я способен сейчас вспомнить. Мы забываем, пташка, человеческие воспоминания, время их пожирает как ржавчина железо.
Она кивнула, продолжая смотреть не на меня — на уже начавшие истлевать записи моего человеческого прошлого; в последний раз я обновлял их в середине девятнадцатого века, воспринимая строки как мутное варево, едва ли соотнося с собой половину деталей. Мне было жаль отбрасывать их совсем — я не берёг человека в себе, но берёг наследие; память, исчезнув, останется навеки заложенными паттернами и повадками. В конце концов, мы не способны меняться.

— Кроме того, я был бы тебе признателен, если бы ты нашла время переписать их начисто, Линнет. Я, если честно, не удержусь от некоторых — конечно, несущественных — правок.
— Почему?

— Не хочу выглядеть глупым даже в собственных глазах. Понимаешь, лет в двадцать я любил бросаться из крайности в крайность, из-за чего случалось… всякое. Да и позже — тоже.

Она помолчала, смотря прямо и открыто.
— Я не совсем это имела в виду.

— Так выйдет честнее, пташка. Я, безусловно, расскажу всё, потому что иное не имеет смысла — молчать следовало гораздо раньше. Ты станешь задавать вопросы, а я не смогу вспомнить ответы.

— Звучит жутко.
— Напротив. Если ты не помнишь ничего человеческого в себе, то и вопросы морали тебя не очень-то трогают. Оставаться человеком и питаться людьми невозможно — такого не выдержит даже наша психика. Поэтому новообращённые пьющие кровь столь ненасытны — выныривать из морока и смотреть на себя изменившегося не очень приятно, проще не оставлять себе времени раздумывать над проблемами бытия. Когда же жажда начинает утихать или скорее становится привычной, обыденной… ты уже с трудом вспоминаешь себя-человека и не понимаешь, не принимаешь иной морали, кроме права сильного.

— Бывает иначе?
— Бывает. Есть те, кто отрицает себя, живёт «цивилизованно», но даже они относятся к людям, как к скоту. Сложно принимать всерьёз тех, кто настолько несовершенен, но можно называть себя гуманным.

Линнет скривилась.
— Зато мы паразиты.
— Знаешь ли ты, что мы практически полностью лишены способности творить? Многие из нас балуются искусством, но всё оно выходит подражательством, компиляцией из ранее услышанного и увиденного. Среди пьющих кровь не появлялось ещё ни одного гения — мы можем создавать потрясающе сложные вещи, пожалуй, даже удивительные, но в них не бывает… сияния. Того, что отличает подлинное искусство от искусной подделки. Мы паразиты, ты абсолютно права.

— Что-то во всём этом есть очень неприятное и обидное.
— Правду всегда тяжело признавать. Быть столь совершенными и превратиться в искорёженный миф, вечно оставаться в тени… Мы одновременно боги и рабы, правители и слуги, наша сила — самая большая насмешка, какую только можно придумать. Чтобы убивать, охотиться — её чересчур много, и ей никогда не бывает выхода. Ты просто не можешь представить, насколько мы подвержены деградации и как быстро превращаемся в диких тварей. Наша жизнь — самое скучное, что только можно придумать.

— Ты не выглядишь скучающим.
— А мне больше и не скучно.
Пташка поморщилась как от зубной боли. Я лишь развёл руками в ответ.
— Жалеешь?
— Иногда. Совсем немного. Как и ты, правда?

Улыбка самыми кончиками губ — отражение моей; ощущение сопричастности, тайны, которая у нас одна на двоих. Неизбежная горечь.
— Знаешь, иногда ты проявляешь просто высшую степень лицемерия, а иногда честен до неприличия. Никак не могу привыкнуть.
— Тебе я стараюсь по возможности не лгать.
— Это комплимент или оскорбление?
— Комплимент, пташка.
— Тогда спешу выразить признательность.

Линнет, кажется, оживала; я всем нутром чуял — в ней происходила знаковая, необъяснимая перемена, посвящать в которую меня не собирались. Это не напоминало то, как змея сбрасывает кожу, а скорее навевало ассоциации о побитом морозом цветке, упрямо тянущемся к по-зимнему холодному солнцу. Мне бы радоваться, но я, повинуясь чутью, был насторожен — видел в положительных изменениях подвох.

Гроза собиралась над городом, и пташка, распахнув окно, с удовольствием подставила лицо ветру. Далёкие тучи с грохотом тёрлись друг о друга отяжелевшими боками.
— Всё-таки, поможешь мне?

Линнет будто бы и не заметила моих рук на плечах. Она расскажет всё сама — стоит только немного подождать.
— Я не знаю языка.
— Научу.
— Поэтому не хочешь рассказывать сам?
— Хочу, но также хочу украсть побольше твоего времени — честно или обманом. И очень хочу, чтобы ты поддалась на мой маленький обман и уступила.
— Хорошо.

Мне не понравился бесстрастный тон, не понравилось не изменившееся выражение глаз, не понравилась беспечная, будто приклеенная улыбка… Будто она сейчас уже сделала шаг в бездну.
— Что задумала, Линнет?
Она повернула голову, и мы оказались нос к носу.
— Нашла решение. Единственно верное и правильное.

Я ощутил себя так, будто пытался удержать её от падения, но успел схватить лишь воздух. Словно бы сейчас, только что потерял её, упустил, навсегда и безвозвратно. Для этого чувства не было объективных причин. И всё же…
Её тихий смех оцарапал нервы.

…Она оседлала скамейку и устроила книгу между ног, ссутулившись над ней и выстукивая носком ритм. Я улыбался самыми уголками губ, но когда она отрывалась от чтения, на моём лице исчезали эмоции.
— Отвратительно, — произнёс я по слогам. — Ужасно невыразительно.

Линнет плотно сжала губы; в её взгляде злости было гораздо больше, чем упорства. Она потянулась, то ли действительно разминая затекшие суставы, то ли по привычке, и вернулась к сухой декламации монолога Дросиллы. Я был слегка огорчён — мне казалась, перипетии незадачливых любовников заинтересуют Линнет. Но тщетно — ей было откровенно скучно, и ничто, казалось, не могло её тронуть. Я мысленно вздохнул. В конце концов, мой возраст и опыт призывали действовать мудрее и хитрее.
Продолжать игру, жертвой которой я пал. И наслаждаться ей.

— Ты и не просил читать выразительно. Ты сказал «чисто». Что тебе не нравится, Деметрий?
— Мне было бы приятно. У тебя хороший голос для любовной лирики.

Пташка сморщила нос и фыркнула.
— Я не обязывалась развлекать тебя.
Я улыбнулся так сладко, как только умел, и голос мой сочился мёдом:
— Ещё раз. С начала.

Она на мгновение сжала руки в кулаки и прикрыла глаза, а затем начала заново всё тем же невыразительным, бесцветным голосом, которым впору зачитывать некролог. Но — прилежно и практически чисто, этого было не отнять. Впрочем, послушания было слишком мало для похвалы.

Что-то вернулось. Что-то изменилось, исказилось до неузнаваемости. Что-то уже стало несбывшимся. Мы лгали, но сопричастность тайны объединяла, связывала и шила наживо. Линнет меня уже знала, приноровилась ко мне и привыкла, а я был вынужден признать — меня никогда и ничего не интересовало, связанное с ней, и та, которую я встретил полгода назад, была лишь отражением той, которая сидела передо мной. Та, другая, скорее всего, умерла или умирала здесь, сейчас, сию минуту, а новая ещё не успела примириться с изменениями, лишь пробовала жить. Новая стала осторожнее и холоднее, она чаще опускала взгляд и прятала совсем не слёзы — злость, она умела приспосабливаться. Но и та, и эта не желали убивать в себе человека. Они обе просыпались от кошмаров, обе избегали трапез и обе сходили с ума от роли палача. А я не мог ничего — только ждать подходящего случая и наблюдать.

— Ты не слушаешь меня.
Я рассеянно моргнул и уставился на неё, будто не понимая. Ей пришлось повторить ещё раз. И ещё, пока упрёк не стал звучать без речитатива. Она всё-таки делала успехи.
— Слушаю. Лучше не становится.

Она опустила голову, забарабанила пальцами по страницам.
— По-моему, ты не бываешь доволен. Никогда.
— Бываю, но редко об этом говорю. Как иначе держать окружающих в тонусе?

Пташка захлопнула книгу.
— Кажется, я начинаю понимать, почему у тебя нет друзей.
— Потому что в нас не заложены эмоциональные привязанности. Кланы численностью больше пяти особей большая редкость.
— Утешай себя и дальше.
— Кроме того, я прекрасно чувствую себя в одиночестве. Люди крайне утомительны.

Проблеск интереса в её глазах.
— Но ведь ты был человеком, у тебя была семья, наверное, друзья, жена… — она чуть склонила голову набок. — …дети? И ты их всех не любил?
— Я любил своего первенца и до поры — женщину, подарившую мне его, а остальных из твоего списка — вынужден был терпеть, как неизбежную и малоприятную часть жизни. Сейчас же… Линнет, если бы я не попал сюда в качестве стража, то рано или поздно стал бы подсудимым. Скорее рано, чем поздно. Не все мои привычки и потребности поощряются нашими законами.
— Но тебе нравится?

Уже нет.
Я колебался, хотя раньше ответил бы не задумываясь, не взвешивая и не ощущая гнетущего давления паутины правил. Косное существо моё менялось, но, слишком неподвижное, скорее ломалось, чем росло. Жизнь в бегах никогда особенно меня не привлекала…, но и гадать, чья голова первой отправится на плаху тоже не вызывало особого восторга.
Определённо, нет.

— Служить Вольтури почётно, пташка — многие бессмертные жаждут присоединиться к нам или же выслужиться, лишь бы их не коснулся изменчивый закон. Пьющие кровь ищут у нас положения и защиты, а люди — вечности и денег. Ты удивлена? Не вся наша прислуга алчет бессмертия, новое время подарило нам циничную породу смертных, живущую здесь и сейчас. Их уста сковывает золото, а не страх или надежда. И они, честно говоря, намного надёжнее всех прочих.

— А те, кто надеется на вечность? Вас здесь не так уж и много.
— Иногда, пташка. Очень-очень редко и наверняка. С новообращёнными много мороки. — Я немного помолчал, раздумывая о лихорадочном блеске глаз Аро там, на поле, когда он увидел «перспективы». — Полагаю, полукровки со временем полностью избавят нас от необходимости тесно контактировать с людьми вне трапез. Но, надеюсь, что вы не способны иметь потомство.

Её глаза чуть округлились.
— Почему?
— Не хочется вымирать, знаешь ли. В мире, где бессмертные смогут стать частью общества смертных, смешаться с ними и не быть для них угрозой, пьющим кровь не останется места. Мы превратимся в бешеных собак, на которых откроют охоту — у людей уже есть оружие, способное причинить нам вред, и технологии обнаружения. Нам всё сложнее скрываться, а для подобных тебе преград практически нет.

Крылатым тоже не жить, понял я. Поднявшимся из пепла, по крохам собирающим былое величие, им предстояло вновь обратиться в прах. Жаль, что я едва ли поучаствую в охоте. Взгляд у пташки сделался задумчивый, мутный, будто бы она слышала меня; бессонница проступала в её глазах красными сосудами.

— Выходит, превентивные меры?
— Расточительно, как сказал бы Аро. Нужно использовать потенциал. Геноцид должен быть разумным.

Она скривилась, будто от кислого, и тряхнула головой. Раньше, чем она вцепилась, царапая мрамор, в скамью, я ощутил, как мельчайшие волоски на теле поднялись дыбом; мгновение кровавой пелены, привычное усилие подавить инстинкт.

— Нельзя бояться, Линнет. Тише, — я провёл тыльной стороной по её щеке. Пташка отшатнулась, отвернулась и собиралась вновь ускользнуть. — Не надо.

— Отпусти, — чуть ли не с ужасом. Вероятно, я испытывал судьбу и в определённой степени рисковал, но её дар всё чаще и чаще рвался на волю, нарушая её душевный покой. Если её посчитают опасной, если только подумают… Отстранённо наблюдать я не мог, но и помощь моя казалась весьма сомнительной. Линнет походила на новообращённую из той породы, которая при жизни была человеком хорошим, правильным, для кого убийство — смертный грех; приучить такого к крови, не сломав и не подведя к последней черте — искусство тонкое, сложное. Я им не владел.

— Вчера не отпустил, не отпущу и сегодня. Ты же не спала, я видел, — вздох. Опять не спала. — Та… то, что в тебе, тем злее и сильнее, чем больше ты его подавляешь, правда? И чем больше боишься? А знаешь ли ты главный парадокс страха?

Она меня слушала, и оцепенение, владевшее ей, постепенно спадало, но взгляд… тьма бескрайняя, бездонная и безжизненная. Блестящие, как у птички, её глаза не ловили света, не имели отражения.

— Не понимаю тебя.
Не дрожала — напряжённая как натянутая тетива, что стоит тронуть — лопнет.

— Страх, Линнет, не только чудовище само по себе, искусный мучитель, палач, но и сам легко превращает человека в скользкую тварь. Мы все подвержены ему, мы все его рабы так или иначе…
— Не правда. Ты ничего не боишься.

Я от души рассмеялся подобной похвале. Незаслуженной, стоило признать.
— Все боятся. И я — тоже. Исключительно благодаря страху я выжил в первую встречу с Феликсом. — От напряжения застыл воздух, и, казалось, ещё немного и он рассыплется, словно битое стекло. Что бы Линнет ни умела на самом деле, сейчас оно ввинчивалось в разум подобно миксине в падаль, готовое не распробовать — пожрать. Впрочем, ощущение не было неприятным — скорее, странным.

— Страх убивает человека в человеке, — голос её чуть-чуть задрожал.
— И делает из чудовища — человека. С ним, пташка, как с волками в той притче — выиграет тот, которого ты кормишь. И думаю, я знаю, какого из них ты хотела бы накормить.

Пульс у неё — ровный, размеренный, и движение крови под кожей успокаивало и меня, вводило в состояние лёгкого транса. Я очень хорошо понимал — если Линнет не сможет принять себя, ужиться внутри своей шкуры с собственными способностями, то погибнет.

— Хочу быть нормальной и не опасной для всех. — Она смотрела переплетение наших пальцев всё тем же матовым, прозрачным взглядом.
— Зверь, которого приручают палкой и клеткой, кусается, стоит ему почуять страх хозяина. Понимаешь, Линнет?
— Да. Только вот…
— Мы попробуем. Ты больше не будешь убивать.

Она глубоко вздохнула, и взгляд её прояснел, стал живым и растерянным.
— Может, продолжим?
К её раздражению и неудовольствию, я потёрся кончиком носа о её щёку. Запах пьянил и кружил голову.

…— Жуткая картина.
— Не самый жуткий вариант сюжета — у Рубенса Сатурн хотя бы не выглядит неразумным монстром. Можем посмотреть и другую, если хочешь, но у Гойи всё весьма… мрачно и производит сильное впечатление даже на нас.

В библиотеке-хранилище иногда размещали великие произведения искусства, как и в самом замке; Аро считал, что любому творению следует появляться на глазах и позволяя жить творцу. Линнет переступала с ноги на ногу, пока рассматривала хладнокровный лик Сатурна, вонзившего зубы в плоть своего дитя.

— Я видела. Подлинник?
— Да. Что может быть проще для пьющего кровь, чем создать идеальную копию?
— И не стыдно?
— Мы храним человеческое наследие гораздо бережнее самого человечества. У нас их не коснётся ни время, ни тлен, особенно теперь, когда технологии стали сродни волшебству. А смертные же… беспечны, как дети.

Линнет постояла ещё немного, и, казалось, равнодушный взгляд Сатурна гипнотизировал её точно также, как и кролика — горностай. Я улыбнулся самыми уголками губ.

— Другая лучше. В ней нет… лоска, гладкости, мягкости. Она пронзительна, как… истошный крик.
— Мне тоже так кажется.

Устоявшееся перемирие настораживало меня, как настораживает одинокого путника отзвук приближающейся бури. Даже для неё отпустить обиды и погасить ненависть — слишком. И эта мягкая ложь, вливаемая по капле, вызывала стойкое отторжение. Я набирался терпения и знал, что его не хватит надолго.

— Скажи, Деметрий… вы никогда не пробовали обращать… — кажется, вопрос ей был неприятен. — …талантливых людей. Особенных, творцов…
— Пробовали. Пьющие кровь, пташка, не способны творить.

Сходили с ума в муках, зверели, находились в состоянии какой-то особенно болезненной агонии, и не важно, кем они были до того — певцы, музыканты, скульпторы, художники теряли человеческое лицо, будто яд выжигал саму их сущность, искажал душу. Психоделические картины, больная, бредовая музыка… руки бессмертного, пригодные для самой тонкой работы, оказались бесполезны, а голоса, став неземными, потеряли всякое очарование. Бессмертие калечило их, становилось неизлечимой болезнью, отчего финал был предрешён. Впрочем, Аро отказался от попыток получить ручного гения лишь пару столетий назад, и я его понимал — сложно не забрать с собой человека, который восхищает тебя.

— Ты отвлёкся. — Пташка, наконец, отвела взгляд от картины и повернулась ко мне. — Если тебе, конечно, не неприятна тема.
— Нисколько. Я не знал матери, поэтому мне не о чем сожалеть, но всё же склоняюсь, что её оболгали. Видишь ли, у отца не было доказательств неверности кроме слов своей тётки, сильно не любившей женщину без рода, приданого и попавшую в дом с театральных подмостков. Такое прощалось только императрицам. Если быть честным, меня совершенно не интересовало, был ли я законным сыном того человека или появился на свет от случайной связи, но того, кого я привык именовать отцом — с возрастом, конечно, назло и с издёвкой, испытывал сомнения. Родную кровь не проливают, пташка, поэтому марать об меня руки не пытались. Не очень-то заботились, но и не намеренно не сживали со свету. Но как же отец жалел, что я выжил!

— Ты щуришься, как сытый кот.
— Ирония заключалась в том, что я оказался его единственным наследником — когда-то у него не хватило духу ни ослепить, ни оскопить меня, лишь отослать с глаз долой, а в итоге других законных детей у него не осталось. У меня же не было препятствий — я не принял сана и смог вернуться в лоно родной церкви, истово отрекаясь от западной ереси. Я, Линнет, умел быть благочестивым христианином, поэтому не смотри на меня так. Что-то хочешь спросить?

Она задумчиво постучала пальцами по подбородку.
— Не знаю, уместно ли.
— Уместно.
— Твоя мать умерла родами?

— Ей помогли умереть, а я вот выжил. Набожный человек, — я не скрыл иронии в голосе, — ему было жаль младенца, но женщину, сосуд греха, он пожалеть не смог. И, знаешь, наверное, всё же он был моим отцом. Я точно так же дурею от ревности, но у меня не дрогнула бы рука избавиться и от женщины, в чьей верности пришлось сомневаться, и от ублюдка, которого не считаю своим. Я тоже немало крови пролил, стоило только узнать… мир перед глазами становится красным.

— И часто приходилось?
— Нет. Я часто вспыхивал страстью, но вот влюблялся… по-настоящему, глубоко и сильно, раза, быть может, три. И лишь раз, имея доказательства, я замарал руки — не убил, но обоим сделал жизнь невыносимой и короткой. В других же случаях… я жесток в ревности. Очень.

— Откровенно.
Но страха я не чуял. Совсем.

— Честно, и я понимаю, что тебе не стоило бы слышать, однако мне не доводилось переживать подобного бессмертным, — говорить отчего-то стало тяжело и захотелось ослабить ворот рубашки. Линнет смотрела прямо, не опуская и не отводя взгляда, с тем интересом, который обычно проявляют к малоинтересным, скучным деталям. Будь она лесным зверьком, то сейчас бы напряжённо вслушивалась в малейшие колебания воздуха.

— Это… предупреждение?
— И да, и нет.
— Тебе неуютно, кажется.
— Я, Линнет, не считаю себя потом правым, но это мало что меняет. Не пытайся меня успокоить — слышишь, никогда! — и постарайся не подходить.
— Если подходить будешь ты?
— Молчи. — Я перевёл дыхание. Пташка склонила голову сначала вправо, потом влево нечеловеческим, каким-то птичьим движением. — Мне, видишь ли, стыдно, признаваться в подобной слабости и обижать тебя недоверием. Ведь дело совсем не в нём.

Она прищурилась.
— А в чём тогда?
— В полнейшей неспособности контролировать себя. Ревность — единственная эмоция, неподвластная мне.
— Ты забыл уязвлённое самолюбие.
— Ревность страшнее.
— И что же, закроешь под замок?

Мысль, стоило признаться, заманчивая. И шпилька точно в цель — Линнет знала, что я бы так и поступил, если бы мог. И это, пожалуй, даже обидно. Пташка в клетке — для меня одного. Исключительно.
— Нет.

Ядовитая улыбка. У неё — и ядовитая.
— Нагло врёшь. — На её гладком лбу появились морщинки. — Можно кое-что спросить?
— Конечно.
— И ты ответишь честно?
— Да. Постараюсь.

Она глядела куда-то вглубь меня и внутрь меня, проникая, казалось, до самых глубин; многовековая муть всколыхнулась, словно подводные рыбины, освещённые ярким светом.
— Когда ты набросился на… Натана…
Я знал ещё не законченный вопрос.
— Нет. Тебя я трогать не думал.
— А если бы…
— Ты приняла его иначе и между вами не было твоей боли? Пожалуй, я был бы в крайней степени взбешён, но не тронул бы.
— Наверное? — подсказала она.
— Наверное. Разочарована?
— Не удивлена.

Поединок взглядов — кто первый отведёт, отступит, признавая за другим право считаться победителем; мне сделалось неуютно, словно я совершал по отношению к ней подлость. Но честь или остатки того, что раньше именовались честью, требовала правды. С Линнет не было нужды в масках.
Нам бы только времени… но время просачивалось песком сквозь пальцы.

Она опустила глаза.
— Спасибо.
— Наверное?
Уголки её губ дрогнули.
— Да, наверное. Знаешь… — ей было явно неуютно, будто зябко.

— Знаю. Могло быть иначе, и ты, возможно, испытывала определённые чувства. — Сжал и разжал пальцы. Переступить черту легко, но как не сломать? С хрупкими вещами я никогда не был в ладах. — Платишь откровенностью за откровенность, пташка?

Нас разделяло всего два шага — и пропасть, сотканная из лжи, недомолвок и недоверия; в самом деле, имели ли право на жизнь отношения, обречённые на вырождение? Вопрос без ответа — мне не хватит благородства отпустить её, а ей — уйти.
Я платил за самоуверенность, и был обречён платить.
Пока всё не закончится.
Так или иначе.

— Нет. И да.
Я лениво потянулся.
— Не стоит говорить, если ты считаешь, что должна рассказать. Нарывы, конечно, следует вскрывать быстро, но случай у нас, кажется, не совсем тот. Прошлое — прошлому, пташка. Не бери в голову те глупости, что я говорил на эмоциях.

Я очень постараюсь похоронить твоё прошлое.
Она молчала долго — так долго, что я уже уверился — не станет продолжать; в ней, неподвижной и почти неживой, осталось мало тепла.

— Я до сих пор не понимаю, почему всё закончилось именно так… — она осеклась.
— Добрым был, отзывчивым? И тебе кажется, что ты его поощряла?

Она мотнула головой — нетерпеливо, резко. Не прав? Быть не может, иначе бы ей не понравился я, казавшийся честным в жестокости.
— Я ему обязана. Когда Роберт… меня спас и выходил он. Я… смутно помню, что было после, но он меня звал — его голос и то, что он всегда был рядом, и что потом, когда пришла в себя… бессмертные так плохо не выглядят, Деметрий. Он отдал мне всю свою силу до капли. И… — она провела языком по губам. — Он не жалел. И был рад. По-настоящему. Мне — и рад, — хриплый, надломленный смешок. — И он казался мне и правда добрым. Натан… целитель, и, насколько я поняла, очень талантливый. — Убивал он, как я полагал, тоже весьма искусно и талантливо. — Детям помогал… безнадёжным. Говорил, что нравится быть полезным.

Или пытался откупиться от совести? Своеобразная личность Аарона, с которой Натан был непосредственно связан, явно свидетельствовала о неоднозначности действий. Только едва ли руки можно обмыть помощью другим.

Холодные, озябшие пальцы, пусть и кровь под кожей бешено пульсировала. Не было в моих движениях ни нежности, ни грации, и её дыхание на шее, частое, рваное, лучше всего выдавало страх.
— Не бойся, пташка. Я просто не умею утешать.
— Я позволила ему надеяться. Мне и правда казалось, что… может получиться. Нормальная жизнь с человеком, который умеет вытягивать боль.

Столь заманчивая сказка не могла быть долгой.
— Когда всё изменилось?
— Довольно скоро. Он замкнулся, стал… не отпускал, но и не позволял себе приближаться, а ещё… не оставлял надолго одну. Он просто стал… другим, как будто его усадили… на поводок.

Кому-то ошейник оказался очень непривычен. Я будто смотрелся в зеркало — донельзя неприятное чувство.
Странное дело — рука в моей ладони отогревалась.

— Мне отказали в праве… выбирать. Он не обижал меня, но и уйти не давал. Я пыталась понять и понимала — ему же пришлось… отказаться от своих, Деметрий. Ему бы не простили и… не простят. «Для моего блага», — стиснув зубы, зло. — И он всё распланировал, мне же предлагалось принять планы с благодарностью. Новый Свет — там же немного бессмертных, затеряться, выиграть время. Разумно… и к тому времени он почти перестал со мной разговаривать. — Не всё. Линнет не договаривала чего-то важного. — Я решила уйти, и он, казалось, дал мне шанс. Мне было стыдно, но… близкий контакт с людьми… случайности…

— Машина?
— Оказалось несложно… И проще спрятаться.
— Не успела.

— Не успела. То, что мне встретилось… не было им. Даже замкнувшийся он… как будто другой человек, как будто его… дёргали за верёвочки… он и двигался будто не сам. Но…
— Не надо.
— У меня сил не осталось. Выгорела дотла. А он… сильнее.

Я попробовал проглотить горячий ком, сдержать ярость и не смог. Мир тонул в алом. У ненависти тысячи граней и оттенков.
— Хватит. Не трону. Не бойся.

Не поверила и сжалась, словно я действительно способен был ударить. До чего же сложно было говорить, когда зверя становилось больше, а разума — меньше.
Но — не здесь.
Не сейчас.
— Прошлое — прошлому, пташка.
А я уж постараюсь его надёжно похоронить.


Источник: http://twilightrussia.ru/forum/38-16836-1
Категория: Отдельные персонажи | Добавил: Розовый_динозаврик (20.09.2016) | Автор: Розовый_динозаврик
Просмотров: 241


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА







Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 0
Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями



Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]