Рассвет проникает через окна со свинцовым переплетом, оплетая колонны, стоящие в галерее словно кошачьи лапки. Туман тянет щупальца, шепча и завывая, приглушая свет осенней пеленой, цепкий и серый, словно голубка. В такое утро кажется, что дворец Вольтерры дремлет, его жители укрываются в мрачных покоях, пока не зазвенит колокол, объявляя чтение Ангелюса и задавая ритм, пробуждающий город. (п.п.: Ангел Господень (Ангелюс) - католическая молитва, названная по её начальным словам. Состоит из трех текстов, описывающих тайну Боговоплощения, перемежаемых молитвой Радуйся, Мария, а также заключительных молитвенных обращений к Деве Марии и Богу-Отцу.)

Под пальцами Сульпиции, улыбающейся словно довольный котенок, изысканная коллекция соннетов, окутанных в розовые шелка. Безмятежность и уединение - бесценные вещи, крайне редкие среди склок и криков, являющих собой основу материи, пронизывающую гобелен отношений в ее клане.

Она ожидает, что тишина не будет нарушена еще несколько часов, останется неприкосновенной, пока стража не выпутается из ночных теней и не потребует внимания хозяев, как делают часто шумливые дети. Неважно, Маркус уделит им внимание, если в этом появится необходимость.

В этот момент тишину разрывает в клочья одинокий, задыхающийся крик, неровно звенящий где-то между агонией и удивлением. Страх тут же холодными языками пламени проникает в грудь Сульпиции: голос Аро ни с кем не перепутаешь, он дергает за струны ее замершего сердца, срывая с них отрешенную мелодию.



Кайус скрежещет зубами в неудачной попытке сдержать ярость, Афенадора же рядом с ним выглядит слегка обеспокоенной. Лицо Маркуса - безупречная маска, а Сульпиция неожиданно стыдится своего испуга - необоснованного, порывистого чувства женщины, которая слишком сильно переживает.

Перед ними живая картина унижения величественности. Аро нескладно прислонен к стене, грудь вздымается болезненными, ненужными вдохами. Рядом с ним Джейн со сложенными руками и искаженным горем слащавым личиком.

— Мои дорогие, вам не нужно было беспокоиться, — объясняет Аро, голос мягкий, безобидный, как падающие перышки. — Я всего лишь попросил Джейн показать мне свой дар. Это было… неожиданно мощно.

— Ты полный кретин! Доверил этому ребенку, этой сумасшедшей девчонке свою жизнь, наше будущее развлечения ради? — Кайус уже не соображает и не мыслит здраво. — Сложно было задуматься о последствиях? — Уходит, даже не оборачиваясь, и только рука Афенадоры на спине останавливает дверь от сокрушения. Маркус следует за ними, молча и безразлично.

Сульпиция стоит одна напротив этой дрожащей, дергающейся девушки и ее потрясенного благоверного. Она уверена, что должно быть облегчение, возможно, сочувствие, но только странное чувство предательства накатывает на нее, резкое и накаленное.

Аро доверяет Джейн, незначительной стражнице, и она ненавидит узел близости, связавший их вместе.

Сульпиция кидает на девочку взгляд, быстро и небрежно, как ястреб на крысу, и уходит, оставляя Аро лишь с воспоминанием о пламене.



Дни проносятся как грубо нанизанные бусины на витую проволоку. Гнев Сульпиции начинается кротко, как бледные хлопья заморозков поздней осенью, растет и превращается в облака в сланцевом небе, обещая ослепляющую метель. Она хмурится и огрызается, пока Рената с кукольными глазами не зарывается лицом в ладонях, трясясь, а здоровенные стражи, приставленные к женам, незаметно придвигаются к Афенадоре, с глазами-блюдцами и совершенно не уверенные.

«Это забавно, - отмечает Сульпиция, - как быстро Аро превращается от хорохорившегося в запинающегося на простых словах, когда она отказывает ему в серебреном шелке своей кожи. Маленькая, ничем не примечательная, но победа».



Янтарный закат находит бессмертную в кабинете, свернувшуюся и одинокую, лишь закручивающаяся пыль да паутина ее компаньоны. Тишину нарушает быстрая поступь, сопровождающаяся предательским запахом шебуршащей одежды и резьбы черного дерева тронов. «Аро», - предполагает она и отворачивается. Когда он входит в комнату, книга летит в него легким движением, хотя Сульпиция и не смотрит в ту сторону.

— Уходи, — велит она.

— Чем же я заслужил Катуллом (п.п.: один из наиболее известных поэтов древнего Рима и главный представитель римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря) по голове? — вопрошает Кайус, беря нарушивший порядок фолиант тонкими пальцами.

— Мои извинения, Кайус. Я ожидала кого-то другого.

— В меня кидали чем и похуже. Может, объяснишь, почему пугаешь стражу? Правильней было бы терроризировать Аро. — Он садится рядом с ней, расстояния между ними хватает, чтобы узреть близость.

— Мне ему нечего сказать, — бросает она.

— Ведьма - простая неуместность. Влечение к ней закончится с ее новизной, обещаю.

Скептицизм Сульпиции невозможно сдержать в вежливых рамках перед братом.

— Аро должен держать свою новую драгоценность удовлетворенной, — вслух размышляет она, и в сказанном есть смысл.

— Нет. Он должен держать ее преданной, ее счастье в этой ситуации не имеет значения, — отвечает он, и она вспоминает, почему различные мнения не высказываются Кайусу. — Разве не странно, что твой супруг, хотя и разыскивает постоянно новшества, считает неизменных своей семьей, а уникальных - оружием? Его чувства к тебе определенно постоянны, — говорит он почти нежно.

— Ты слишком терпелив. Я чувствую тут влияние Афенадоры, — натянуто улыбается Сульпиция.

— Она прожигала меня взглядом.

На мгновение между ними наступает тишина, пока страж в пепельном плаще не входит в комнату, бормоча что-то о новоприбывшем, которого Аро встречает в тронном зале.

Устало вздохнув, Кайус поднимается и подает руку Сульпиции.



Незнакомец, вызвавший такой интерес у Аро, довольно скромен, стоит в центре комнаты и изучает свои ноги, пока последние лучи заката затемняют его пшеничные волосы. Неохотно он поднимает голову, чтобы взглянуть на собравшихся хозяев и стражников, что-то вроде трепета искрится в его глазах цвета золота.



Карлайл - редкость, бессмертный, чья невинность блестит словно липкий и светлый дикий мед, отражающий чужеродный оттенок его желтых глаз. Его нечеловеческая грация выдает себя за бесценную божественность, омраченную лишь детским страхом, поблескивающим в янтарных зрачках.

Первая мысль Сульпиции после осмотра посетителя, что любой художник Италии с легкостью пожертвует левую руку за право нарисовать это редчайшее создание, запечатлев его как ясно-очего Аполлона в молочном мраморе, а может, как карающего Михаила на фреске, украшающей затененное, святое место.

У нее занимает чуть больше недели, чтобы заметить, что его праведность может соперничать с любым архангелом. Карлайл ткет молитвы в шелке рассвета и заката, но его набожность самая незначительная часть из разрозненного образа. Отвращение к человеческой крови вызывает любопытные споры между Аро и Кайусом, но для Сульпиции важны его характерные мелочи.

Она замечает его скрытое недовольство в чертах лица, когда Афтон с любовью ласкает горло возлюбленной ртом, когда малышка Рената, за которой шутливо гоняется Деметрий, носится между колонн и камней босиком. Спутанные, опьяняющие намеки на секс беспокоят его, но это ожидаемо от вампира, озадаченного безвинной, бесхитростной радостью.

Скромные мужчины забавляют Сульпицию.



— Ты уже говорила с нашим гостем, моя дорогая? — вопрошает Аро, потянувшись к бледной ладони жены. Она ловко уворачивается от его руки.

— Кажется, он довольно приятная личность.

— Ты не разделяешь мой интерес, как я вижу, — замечает он, пытаясь поддержать разговор, несмотря на ледяное недовольство Сульпиции.

— Он заумная головоломка, не более. Нам не нужны примеры своевольных моралей в наших рядах, — говорит она, потому что энтузиазм ее супруга граничит с логикой.

— Прости мне мое любопытство, любимая. Это такая редкость, чтобы кто-то такой оригинальный, как наш дорогой Карлайл, входил через наши врата. Я совершенно не намерен удерживать его здесь вечно.

— Лжец, — произносит Сульпиция, но намек на улыбку смягчает это осуждение. Аро принимает это как маленький знак отступления и поглаживает выбившиеся локоны, рассыпавшиеся по ключицам.

Она не отвечает, мысль уже крутится в голове. Карлайл потерян, словно певчая птичка среди воронов, и она не собирается колебаться по поводу его преданности и в чью сторону ее прогнуть. Аро с маниакальной радостью напугает гостя, но она сможет симулировать достаточно милости, чтобы привлечь его на свою сторону. Ее супруг может играть со своими пешками и любимчиками, но этот Карлайл, это не имеющее себе равных сокровище будет ее.

Перевод ButterCup
Редактор Lega