Рекордсменка. Добиваюсь, достигаю, сдвигаю планку – и заново. Снова ставлю рекорды. Две недели слез, трое суток без еды. Много, много, бесконечно много ночей без сна.

Февраль как фестиваль саморазрушения. Его таким придумали, удобным, с его злыми праздниками и вечными морозами, лысыми деревьями и забытыми, как сон, рождественскими украшениями. Февраль как я – мертв и пуст, но все еще здесь, все еще существует, зачем-то есть, зачем-то тянется.

В феврале нет сил даже притворяться.

…

Он на пороге, и я могу думать только о том, что это неправильно, в корне неверно. Он на пороге, монстр, ночной кошмар, Рэйф, на пороге моей квартиры, моего убежища от жизни, от него и от таких, как он.

Он не должен быть здесь.

И это неправильно, что он видит меня настоящую – не притворщицу на высоких каблуках, а меня, Элли, просто Элли, настоящую Элли. В растянутой домашней кофте, в смешных носках, с грязными волосами, забранными в небрежный пучок.

Истинную.

Он пытается пройти мимо, но я не пускаю, загораживаю ему путь, отказываюсь сдвигаться с места.

– Ты что здесь забыл? – Мой голос жестче, злее, сильнее, чем обычно, и он замечает, я знаю, что он замечает, потому что его привычная злая улыбка кажется немного…

… иной?

– Тебя.

Он поднимает меня на руки – и просто переносит внутрь, вглубь и снова ставит на пол – растерянную, с рассыпавшимися по темным уголкам мыслями, потому что это ставит в тупик, его слова, его поступки.

Рэйф закрывает дверь, Рэйф проходит в комнату – Рэйф ведет себя так, словно имеет все права вести себя так, словно это его дом.

Но он не его. Не его большая, пустая, бездушная квартира. Это моя тихая гавань, мои четыре стены, моя неубранная кровать и мое грязное белье в корзине для стирки.

Ему нечего тут делать.

– Уходи, – говорю я, и это грубо, и невежливо, и я никогда не пыталась никого выгонять – потому что никто не приходил, – но я просто не могу пережить Рэйфа здесь. На моей территории.

– Мама скоро придет? – опять эта разъедающая насмешка. Монстр плюет ядом, и яд попадает в цель, и это больно, больно, больно.

– Никто не придет, – огрызаюсь. – Некому приходить.

И вот он опять рядом, и у него ледяные руки.

Вытягивает все силы сопротивляться.

– Ты следишь, – снова тихо и испуганно, как маленькая девочка. – Грязь по всему дому разносишь.

Тогда он смеется. И разувается.

…

Маленьким кажется, что монстры повсюду. Прячутся в темноте под кроватью, выглядывают из приоткрытой двери шкафа. Монстры кутаются в длинные шторы, скрываясь в их складках, светят оранжевыми глазами с мрачных ночных улиц.

А теперь вот он, монстр, по-хозяйски варит какао на кухне, как будто это его кухня и его какао. И мне остается только смотреть на него большими испуганными глазами.

И гадать, зачем он пришел.

– Мы в ответе за тех, кого накурили, – с негромким смешком отвечает Рэйф, и я понимаю, что спросила вслух.

Слишком привыкла думать вслух в этих стенах, где никого больше нет. Привыкла к звуку собственного голоса, отраженного эхом, к своему немузыкальному пению. Ко всему, что я делаю, когда я одна.

– Компьютер надо включать, крошка.

Я не думала, что он придет. Он ведь не из этих, хороших, кому есть хоть какое-то дело. Он из других, злых, кому плевать, кто проходит насквозь, оставляя только тлеющие руины.

Рэйф не должен был…

– Кто, по-твоему, привез тебя домой? – он ставит кружку передо мной на стол, подталкивает поближе. – Зеленая фея?

… не должен был знать, где я живу. Не должен был отвозить меня домой, тогда, после того, как меня накрыло, и я не могла дышать. Не должен был вызывать врачей и смотреть, как мне вкалывают транквилизатор. Не должен был просто быть рядом и повторять – дыши, дыши, не зацикливайся, просто дыши.

Ему должно было быть все равно.

Я смотрю на него, вглядываюсь в его лицо и вижу вдруг по-другому, иначе. Не как монстра. Как человека, который любит маффины и варит какао истеричным дурочкам.

И он смотрит на меня в ответ, чуть хмурясь.

– Ты только влюбиться в меня не вздумай.

…

Достаю красные полусапожки на высоком каблуке и ухожу покорять февраль. Потому что хватит. Не могу больше. Боль, одиночество, отчаяние – их слишком много, и они невыносимы.

Сердце больше не бьется в неверно-безумном ритме, когда я захожу в бар – с красными надутыми сердцами и расплесканным весельем. Здесь я не лишняя, нет, напротив, что может быть лучше для одиноких притворщиц, чем место, где все такие же одинокие притворщики?

Мне кажется, я изменилась, выросла из старой шкурки, переросла, превратилась во что-то иное, новое. Мне кажется, теперь я могу вынести все, даже хорошенькое личико новой девушки Фрэнка, даже чьи-то руки на моих бедрах, даже запах алкоголя, от которого обычно сжимаются внутренности.

Мне кажется, я могу…

… не оказаться на темном заднем дворе холодной ночью, одна, замерзшая, одетая не по погоде, без денег на такси и сил, чтобы идти пешком. Не убежать в панике, глотая слезы, когда увижу Фрэнка. Не любить Фрэнка.

Не набирать дрожащими руками номер Рэйфа и не молить при этом высшие силы, чтобы он ответил.

– Забери меня. Пожалуйста, забери меня отсюда.

…

Его дом полон странных людей, потому что странные люди любят отмечать странные праздники, стучать высокими каблуками по плиточному полу, проливать алкоголь на дорогие рубашки, рвать колготки, в пьяном угаре ползая под столом в поисках рассыпавшихся таблеток.

Его дом страшнее, чем холодный февраль за окнами, страшнее, чем бар, где остался Фрэнк. Нигде еще я не была такой чужой и такой лишней – замерзшая маленькая девочка, которую забрали с морозной улицы и привели в дом, где развлекаются взрослые.

Я сжимаюсь в уголке, стараясь казаться незаметной и просто пережить эту ночь.

…

– Элли.

Не могу понять, такой же он, как и все вокруг, пьяный, безумный, улетевший куда-то на высокое темное облако веселья. Его словно бы ничего не берет, потому что он другой, сверхчеловек, хозяин всей этой сумасшедшей сходки.

А потом он чуть-чуть пошатывается, и я чувствую вкус алкоголя в его поцелуе. И отвечаю, цепляясь за его дорогую рубашку, не закрывая глаз, не отрывая взгляда от его ненормально расширенных зрачков. И даже чувствую, как что-то во мне расслабляется, раскрывается, словно бы готовится к…

Рэйф отталкивает меня, и я не могу удержаться на ногах. Просто вдруг колени подгибаются, и я падаю, некрасиво, неудачно, на жесткий и холодный плиточный пол, попадая рукой в липкую лужу разлитого алкоголя.

А потом он вздергивает меня на ноги, грубо, резко, и тащит за собой, мимо привычной комнаты с белым диваном, куда приводил меня обычно, по узкому коридору дальше, в спальню, за закрытую дверь, где нет безумных людей и ненормального веселья.

– Можешь поспать, – говорит он, и его голос снова почти нормальный. – Сюда никто не придет.

…

---