Пятница, 29 июля
Малфой-Мэнор

У Люциуса перехватило дыхание: в знакомое, ставшее уже родным, благоухание жасмина грубо вторгся тошнотворный смрад ржавого железа. Едва успев подхватить беспомощное хрупкое тело, он почувствовал, как по ладоням растекается что-то тёплое и липкое. Малфой опустил взгляд и замер: отвратительное грязно-алое пятно медленно, но неотвратимо расползалось по светло-голубому шёлку платья. Вокруг ангельски бледного лица жуткими змеями струились яркие каштановые кудри, и Люциус, парализованный ужасом, видел, как в любимых глазах медового цвета истаивают яркость и блеск жизни, как мертвенная пелена укрывает их мутным саваном, а бескровные губы еле слышно шелестят в последний раз:

— Люциус...

Люциус Малфой резко распахнул глаза, и его безжалостно ослепили лучи утреннего солнца. Он лежал на своей постели, мёртвой хваткой вцепившись в простыни и хватая воздух широко открытым ртом. Дышать было невыносимо трудно: грудь болела, будто его только что нещадно пинали по рёбрам. Только когда ему удалось немного прийти в себя и, приподнявшись, усесться, Малфой понял: сердце нестерпимо ноет и жжёт, подобно открытой ране, с которой сорвали присохшую повязку. Сон, нагнавший на него такой страх, был пугающе реалистичным и ярким: даже сейчас он словно наяву чувствовал запах крови и видел перед собой затягиваемые предсмертной пеленой карие глаза. В голове сумасшедшей птицей заметалась мысль:

«Гермиона! Ей грозит опасность! Я должен всё отменить!»

Люциус вскочил на ноги, полный решимости прекратить их рискованную операцию.

Однако, час спустя, приведя себя в порядок и позавтракав, Малфой уже не был так уверен в правильности решения, принятого под наплывом эмоций. Успокоившись, он вновь смог рационально разложить по отдельным, далеко стоящим друг от друга полочкам сон и явь: если сейчас он всё отменит, то, вполне вероятно, упустит мерзавцев, а представится ли ему ещё раз шанс поймать их и отомстить — неизвестно. Перед ним стоял выбор, и Люциус понял, что не готов отказаться от мести, гораздо проще оказалось отмахнуться от тревожного сновидения.

«Это был просто страшный сон… дурацкий кошмар… ничего больше… Стыдно устраивать истерики и драмы по такому несерьёзному поводу... Боевыми заклинаниями Гермиона орудует не хуже меня, она ведь героиня войны… К тому же я буду рядом… Всё пройдёт по плану… А сон этот — игра разума, не более: маленькая ведьма выбила меня вчера из колеи своими слезами, вот и привиделся этот… бред».

Рассуждая таким образом, Малфой сумел убедить самого себя в том, что чудовищную галлюцинацию вызвали события вчерашнего свидания. Он настолько оправился от потрясения, что даже усмехнулся и загадал на будущее:

"Надеюсь, в следующий раз мне приснится красивый эротический сон, под завязку наполненный сексом и прекрасными образами обнажённой Гермионы».

Министерство магии

К тому времени, когда Люциус Малфой прибыл в Министерство, он окончательно избавился от беспокойства и сомнений и снова стал самим собой: холодным, спокойным, невозмутимым человеком, сосредоточенным на выполнении задуманного плана. Правда, слабый отголосок боли в сердце всё ещё напоминал о пережитом утреннем кошмаре, но Люциус постарался списать его на остаточный эффект от стресса.

Чтобы окончательно избавиться от всяческих опасений, он направился к кабинету Гермионы. Заметив её в одном из коридоров, он внимательно оглядел ведьму с ног до головы. Одетая в свою повседневную бежевую мантию, она выглядела вполне обыкновенно: по-деловому, энергично, и Малфой, неожиданно для самого себя, с облегчением выдохнул: и в помине не было на ней ничего светло-голубого или шелкового. Успокоенный и довольный, он тут же развернулся и отошёл, смешавшись с толпой министерских чиновников.

Пока рабочий день шёл своим чередом, Люциус твёрдо придерживался решения держаться от Гермионы как можно дальше и не искать с ней встреч. В глубине души он понимал, почему так поступает: боялся потерять самообладание и открыто выказать озабоченность и тревогу. А этого нельзя было допустить ни в коем случае: Малфои никогда не теряли своего хладнокровия и присутствия духа… Ну… почти никогда.

Около шести вечера, закончив дела в Министерстве, Гермиона отправилась домой, а Люциус аппарировал в усадьбу. К тому моменту, когда он переоделся и приготовился к визиту на кладбище, сердце бешено колотилось в предвкушении схватки, и им владело лишь одно желание: закончить всё именно сегодня.

Кладбище

Ровно без пяти минут семь Люциус под дезиллюминационными чарами и заклятьем сверхчувствительности вышел из семейного склепа Малфоев и решительно зашагал к могиле Рона Уизли. Когда он приблизился, глазам его открылась картина, которая заставила замереть на месте, отняв способность двигаться. Холодный пот мелким бисером выступил на лбу, а рубашка прилипла к разом взмокшей спине. Он отказывался верить своим глазам.

Гермиона, склонив голову, уже сидела перед могилой, и (о ужас!) светло-голубое шёлковое платье ладно охватывало её изящную фигурку.

Люциус стоял словно громом поражённый. В голове его заметались кошмарные образы: бледное лицо Гермионы, её угасающий взгляд и кровь — вязкая, тёмно-алая кровь, грязным пятном проступающая на светлой ткани.

Второй раз за день он чувствовал, что не в силах дышать: паника вцепилась в его сердце стальными, острыми и холодными, как лёд, когтями, причиняя чудовищную боль. Хотя именно эта боль и вернула его в реальность. Мозг лихорадочно заработал.

«Мы должны исчезнуть! Немедленно! Ещё не поздно! Надо просто добежать до неё и аппарировать в усадьбу. Тогда ничего не случится».

Парализованное страхом тело ещё плохо слушалось, но Люциус заставил себя двигаться, стараясь опередить ужасные события. Он, наконец, почувствовал, что воздух с каким-то всхлипом прорвался в лёгкие и тут же изо всех сил закричал:

— Гермиона!

Она услышала зов и обернулась с испуганным выражением на лице, но увидеть его не смогла: дезиллюминационные чары работали прекрасно.

В эту же секунду возле могилы практически из воздуха появились четырё тёмных зловещих силуэта. Они окружили Гермиону, заслонив собой и полностью лишив Люциуса возможности что-либо разглядеть. Он тут же выхватил палочку и закричал в их спины:

— Ступефай! Ступефай! Экпеллиармус!

Кладбищенский воздух вспыхивал разноцветными искрами, мужчины бросали заклинания и ругательства, но Люциус слышал только ясный голос Гермионы, который звонким эхом вторил ему:

— Экспеллиармус! Экспеллиармус!

— Петрификус Тоталус!

В считанные минуты четверо нападавших были обездвижены и связаны. Целая и невредимая Гермиона стояла в центре поля боя, торжествующе улыбаясь. На светло-голубом платье не было ни единого пятнышка, даже от травы, и Люциус, глубоко вздохнув, прошептал:

— Фините Инкантатем.

Гермиона тут же увидела его и, ликующе улыбнувшись, выдохнула:

— Люциус, у нас получилось!

— Да, действительно, получилось, Г… — Люциус слегка запнулся, но всё-таки произнёс её имя вслух: — Гермиона.

Маленькая ведьма быстро подошла к нему, взглянула в глаза и, мягко и открыто улыбаясь, спросила:

— Ты звал меня… как раз перед тем, как они появились… Что-то случилось? Я так испугалась...

Она вся светилась какой-то дикой красотой: кудри были взъерошены резкими движениями, лицо порозовело от возбужденья, а шёлковое платье обтягивало каждый соблазнительный изгиб этого прекрасного тела. Малфой невольно вздохнул.

— Ничего страшного… Секундное замешательство… Слава Салазару, всё благополучно закончилось… Пока есть несколько минут до прибытия авроров, я займусь этими негодяями. А ты отправь Поттеру патронуса, — Люциус нежно коснулся её лица кончиками пальцев и медленно очертил линию скул, — Гермиона.

Затем он повернулся к четырём поверженным противникам. Гермиона запечатала каждого в тугой верёвочный кокон, так что они даже пикнуть не могли, не то что дёрнуться.

«Аккуратная маленькая ведьма. Совершенна во всём», — подумал Малфой, испытывая невероятную смесь гордости и нежности одновременно.

Наклонившись, он сорвал с нападавших маски, но ни одного из бандитов не узнал, и это было странно… неправильно… Растерянность и беспокойство снова мерзкими, тёмными, холодными волнами затопили грудь, мешая Люциусу перевести дух. Ладони его покрылись холодным липким потом, пальцы задрожали. Страшное понимание обрушилось горной лавиной, и он тут же ощутил рядом присутствие враждебной тёмной магии. Предчувствие неминуемой беды настигло, одарив моментально пересохшим горлом и нестерпимой болью, стальными иглами пронзающей виски.

Малфой предпринял несколько попыток глубоко и спокойно вздохнуть, как вдруг смутно знакомый голос угрожающе прошипел ему в ухо:

— Ты случайно не меня ищешь, Люциус? — а острый кончик чужой палочки скользнул под подбородок.

Секундой позже Малфой получил зверский удар под дых. В глазах у него помутилось, рот наполнился кровью, а сам он сложился пополам, выронив палочку и упав на колени.

— М-м-м, я ждал этого семь лет, приятель!

Безумный смех прозвучал в кладбищенской тишине, и не успел Люциус прийти в себя, как услышал:

— Экспеллиармус!

И Гермиона, и Пожиратель смерти выкрикнули заклинание одновременно, поэтому, когда Малфой, стараясь не обращать внимания на боль, резко повернулся, то увидел, что обе палочки вылетели из рук владельцев.

«Оба безоружны, и сейчас надо рассчитывать только на собственные силы...»

Перед глазами стоял туман, но Люциус разглядел, что Гермиона пойманной птицей бьётся в руках Антонина Долохова. Кудри её разметались, закрывая лицо и глаза. Она визжала и рычала, изо всех сил пиная мерзавца и ударяя по всему, до чего только могла дотянуться маленькими кулачками.

Малфой отчаянно скользил взглядом по земле, отыскивая свою палочку (она валялась всего в нескольких футах перед ним), когда снова услышал ненормальный смех Долохова.

— Я заберу это с собой, Люциус. Ладно? Ты же не против поделиться со старым другом своей маленькой симпатичной грязнокровной сучкой?

Услышав это, Малфой, превозмогая боль, кинулся вперёд, схватил палочку и зарычал:

— Ступефай!

К сожалению, было уже слишком поздно. Долохов исчез вместе с отчаянно сопротивляющейся Гермионой. Только небольшой обрывок светло-голубого шёлка на земле и слабый аромат жасмина в воздухе остались Люциусу жестоким напоминанием о его идиотской самонадеянности.

Он упал на колени и испустил дикий рев. Мрачная, безнадежная тьма отчаянья заполнила его несчастное, на осколки разбитое сердце: Малфой остался один и винил в этом только себя. Перед его глазами снова и снова повторялся один и тот же отрывок ночного кошмара: бледные губы той, о ком Люциус Малфой столько мечтал, если слышно шепчут:

«Люциус», — и замирают навсегда…

Спустя несколько секунд хлопки аппарации известили о прибытии Поттера и его авроров.