Глава 8. Интермедия Розали.
И вновь о пользе кинематографа… ну и любви к Парижу!
Розали
Жизнь – дерьмо. Нежизнь – и того хуже. Истина неопровержимая. И от самой себя сбежать некуда… Разве только в Париж… Который когда-то я так любила.
«Этот город такой же, как и любой другой большой город Лондон, Нью-Йорк, Токио... Если не считать двух мелочей: в Париже вкуснее кормят и в Париже любят, быть может, не лучше, но определенно чаще...» - великая фраза великого фильма с моей любимой великой Хепберн в главной роли. «Любовь после полудня».
Когда я стала вампиром, кинематограф набирал обороты. Но определенно вершину свою он пережил в далекие пятидесятые-шестидесятые годы двадцатого века. Когда создавались шедевры кино, когда женщины были прекрасны, когда еда была вкусна, когда чувства были настоящими. Пускай и в кино.
Я остановилась в Рице, где когда-то проводила свой первый медовый месяц. Заперлась в номере для молодоженов и пересматривала старые киноленты, регулярно заказывая шикарные обеды, которые благополучно отправлялись в унитаз.
«Париж не для смены самолетов. В нем меняют мировоззрение» (Сабрина). Воистину – это так. Если бы не Париж, я бы никогда не нашла покоя. Здесь мое спасение. Здесь мой мир, близкий, наполненный воспоминаниями. С запахом дорогих духов и привкусом шампанского, игристого, золотого цвета, как глаза возлюбленных.
Выходила я только по ночам. Ночной Париж завораживал меня своей красотой. Я бродила по узким улочкам Монмартрского холма, подбираясь к Сакре-Кер. Слушала болтовню местных художников. Каталась на пароме через Сену. Танцевала сальсу на плоту, именуемом плавучим танцевальным клубом. Курила вишневые сигареты с их мерзким привкусом разбитого сердца… Пускала пыль в глаза.
Вот во что превратилась моя жизнь без Эммета.
«Знаешь, что с тобой не так, мисс никто и ничья? Ты – трусиха, заячья душонка. Ты боишься поднять голову и сказать "да, жизнь - это факт". Люди влюбляются, люди хотят принадлежать друг другу, потому что это единственный шанс стать счастливыми. Ты называешь себя свободной, дикой, и ты так боишься, что кто-то посадит тебя в клетку. Детка, ты уже в клетке. Ты сама ее создала. И она не ограничивается ничем. Она всегда будет с тобой, потому что, куда бы ты ни отправилась, от самой себя тебе не убежать". Никогда я не была так близка к пониманию этой фразы из «Завтрака у Тиффани»… Я слишком мало любила его. Слишком мало чувствовала. Не позволяя себе быть сильной, любя, думала, что сила – в бесчувственности. А оказалось, что сильна я только тогда, когда рядом чувствую его дыхание.
Я готова была выть от одиночества и осознания собственной беспомощности. Но была слишком горда для этого. Мое главное отличие от такого влюбленного Эдварда в том, что он демонстрировал свою боль всем, кому мог. А я никому не хотела причинять неудобств. Опять же из гордости.
И из гордости я подавила в себе желание броситься к Эммету, сломя голову, едва Эдвард вернулся в семью. И из гордости я отбросила всякую мысль о том, что можно бы было попросить Эдварда опровергнуть те роковые для нас с Эмметом слова.
Я максималистка – либо все, либо ничего. Если он не верил мне, то и я найду силы избавиться от любви к нему.
И только Париж примирил меня с собой. Оставить все как есть. Просто любить его, зная, что потеряла. Просто знать, что он был в моей жизни. Что он есть где-то на свете. Перестать бороться с собой. У меня ведь целая вечность, чтобы преданностью своей доказать свою любовь. А потом отвергнуть ее… от обиды, нанесенной мне в прошлом. Я слишком горда, чтобы простить… Чтобы в мире стало на два гибнущих существа больше. Справедливо? О да… я отдала душу за бессмертие, пусть и не по своей вине… и теперь этой душе гореть в аду.
Мы похожи с Беллой Свон. Очень похожи… Мы обе потеряли возлюбленных, смысл жизни, заплатили слишком дорогую цену за их ошибки. И за свои ошибки… И обе нашли в себе силы жить дальше.
И мне плевать, что я с каждым днем все больше погружаюсь в пучину, имя которое Неверие.
Первое время я пыталась жить с семьей. Держалась Эдварда, потому что думала, что нужна ему. Но с ним не было Беллы. А кроме нее ничто не могло сделать его хоть чуточку счастливее. Эммет сбежал так быстро, как только смог. А потом я не смогла находиться рядом с ними. Впервые в жизни я поняла Эдварда… поняла, почему он предпочел жизнь скитальца в то первое время, когда оставил Беллу. Почему не ухватился за семью, как за спасительную соломинку… Намного легче изображать нормальную жизнь вдали ото всех… гораздо проще, чем вести ее в действительности в непосредственной близости от них. Карлайлу, Эсме, Элис – им не понять всей силы моих внутренних переживаний… для них все просто, как день… и они всегда путали божий дар с яичницей… наверное потому, что найдя своих близких, не мыслили без них жизни. Все гораздо сложнее со мной, Эдвардом и Джаспером. Мы втроем чем-то похожи… Какой-то внутренней отстраненностью от всех прочих. А Эммет отличается от всех нас. Он единственный, кому нравится его нынешняя ипостась. Быть вампиром – то, о чем он и мечтать не мог…
А теперь, сбежав ото всех в Париж, центр моего мира, я проходила те же дороги, которые мы исходили с Эмметом… Даже не мечтая, что однажды снова рука об руку будем смеяться на смотровой площадке Эйфелевой башни или Триумфальной арки… Что нам суждено вновь погрузиться в торжественную красоту Собора Парижской Богоматери… Исследовать самые тихие уголки Сите… Что будем целоваться в заходящих лучах солнца на крыше старенького дома на улице Мариньи… или на набережной Сены… Или, сдуру, купим домик-баржу, где днями напролет будем любить друг друга…
Если бы вампиры могли плакать… я не умела… жаль…
… В тот день шел упрямый дождь. Не менее упрямый, чем я… Мы играли с ним в нелепую игру. Кто первый сдастся и уйдет. Но ни один из нас не собирался сдаваться. Я сидела на каменной скамейке в городском парке. Должен был быть ярмарочный день. Но из-за дождя людей почти не было. Я купила себе карманные часы на серебряной цепочке. Вернее, не себе – Эммету. Зная, что никогда не подарю ему их. Наше время истекло. И остается только сожалеть об этом. Но я не хотела сожалеть. Я хотела послать все к черту. Танцевать и смеяться. Но даже погода была против меня.
Два дня назад я была на охоте. Франция – маленькая страна… Так просто –сесть в машину и отправиться в заповедник в Пиренеях или в Альпах… Правда, хорошо поохотиться не удалось ввиду того, что диких животных там не так много… Всего-то порядка сорока медведей, каждый из которых на вес золота. Зато оленей и косулей мне хватило, чтобы хоть немного притупить чувство жажды, пусть и без удовольствия от ее утоления. То ли дело – старые добрые времена, когда во время войны мы жили во Франции. Именно тогда я и влюбилась в эту страну…
Теперь же я в черном плаще, не прикрыв голову, подставляла себя дождю и мысленно возвращалась в те счастливые времена.
- Мадмуазель скучает? – услышала я за спиной.
Я обернулась. Он стоял с такой же непокрытой головой. Большой. Сильный. Невыразимо прекрасный. И в это мгновение я почувствовала смертельную усталость.
- Привет… - проговорил он нерешительно.
- Эдвард тебе сказал? – спросила я. Зачем строить иллюзии? Лучше знать правду.
Эммет опустил голову.
- Да, я говорил с ним.
Я вздрогнула. Черт… все-таки я надеялась, что Эммет просто поверил мне. Зря… Тупоголовая блондинка все еще верит в сказки!
- Как он? – отстраненно поинтересовалась я.
- В Форксе.
- Значит, все-таки наш мальчик решился…
- … бороться за свое счастье.
- А что позволь узнать решил ты? Раз уж твои подозрения не подтвердились…
Эммет поднял глаза и внимательно вгляделся в мое лицо.
- Ты сможешь простить меня?
- Иди к черту!
- Только что оттуда.
Я встала со скамьи. Отряхнула мокрые волосы, зная, какой эффект на него это произвело. Он всегда любил мои волосы.
Эммет судорожно глотнул. Я накинула капюшон на голову. И улыбнулась.
- Ты не спрашивал у Элис, чем закончится твоя поездка сюда?
- Нет.
- Идиот.
- Я знаю.
- Зря не спросил. Не пришлось бы ехать.
Эммет опустил голову.
- Я знаю, что обидел тебя. Знаю, что не стою и твоего мизинца. Знаю, что ты едва ли сможешь смириться с тем, как я поступил с тобой, как был жесток. Но я люблю тебя. И не могу без тебя жить, Розали. И знаю, что и ты тоже…
Я сжала кулаки.
- Иди к черту! – завопила я. Громко. Даже у самой уши заложило.
А потом достала из кармана часы. Швырнула в него и бросилась бежать.
О, как был прекрасен этот бег по набережной. Случайные прохожие даже не видели меня. Такая скорость не вообразима для человека. А я чувствовала себя свободной. О! Я была свободной, зная, что он бежит следом за мной. Зная, что он догонит. Зная, что всегда остановит меня. Сомкнет в объятиях. И не выпустит, пока я не подчинюсь ему, испытывая чувство еще большей свободы.
Его губы скользили по моему лицу. Капли дождя вымыли из моей души остатки горечи. Я со страстью отдавалась этому поцелую. Я была счастлива. Его руки обхватили мое тело. Я пальцами изучала его лицо.
Я люблю тебя! Люблю! Больше жизни!
У "Франкенштейна" и "Моей прекрасной леди" один сюжет. Просто один фильм заканчивается счастливо, а другой нет. (Париж, когда там жара)