- Прости, я не хотел.

***
Я села рядом с ним на диван, взяла сигарету, покрутила ее в пальцах и отложила. Уставилась на огонь. Подумала о причудливых формах языков пламени в камине. Только не вспоминать о том, чем я занималась несколько часов назад.

Он повернул ко мне голову и посмотрел на меня. Искоса взглянув на него, я поняла по выражению лица, что он ждет ответа. Реакции на слова, наверное, так сложно ему доставшиеся.

- Бывает, - безразличным тоном сказала я, словно говорила о случайно разбитой тарелке на кухне.

Он приподнял в удивлении брови.

Я тоже посмотрела ему в глаза.

- Что еще ты ожидал услышать?

Он пожал плечами.

- Например, что я самая ужасная мерзость на свете.

Я улыбнулась.

- Ты самая ужасная мерзость на свете.

Он улыбнулся в ответ.

- Полегчало?

- Не совсем.

Я подвинулась ближе к нему, так, что наши локти соприкасались, а головы были на расстоянии не больше пары сантиметров друг от друга. И обняла его за плечи. Такие мягкие, такие теплые, такие уязвимые.

Спустя несколько минут, а, может, и часов, он прошептал мне в волосы:

- Спасибо.

Я подумала о красках. Синей, желтой и фиолетовой. Его комната, его улыбка и черника - то, как прочно и уютно он устроился в моих мыслях.

***
На рассвете я пошла прогуляться в лес. Подумать о том, что мне делать дальше. Как себя вести. Как завоевать его доверие. С чего начать помогать ему.

И как поступить с Ричардом. Этот фарс пора заканчивать. Он спас меня, вытащил из могилы, в которую я себя закапывала, а сейчас я толкаю в нее его самого.

***
Когда я вернулась, он сидел на кухне и листал мой блокнот.

Я замерла.

- Она совсем не изменилась. Правда, если бы рисунки были не черно-белыми, возможно, я бы заметил разницу? Ты раскрасишь их, Белла? – шутливым тоном спросил Эдвард.

- Если ты захочешь.

- Это твои рисунки. Как я могу судить?

- Они тебе нравятся?

- Они великолепны. Как она?

Я замялась. Господи, я же совсем ничего не спросила о жизни Элис Витлок!

- И о чем же вы говорили? Накатала на меня жалобу? – ухмыльнулся он, вставая со стула и закрывая блокнот.

- Нет. Сказала, что хочу тебе помочь. И предложила ей встретиться с тобой.

- А она? – равнодушно спросил он. Почти равнодушно. Я успела заметить, как на долю секунды вспыхнули его глаза.

Я подошла к нему и села на стул, где минуту назад сидел Эдвард.

- Она ответила, что ты не станешь ее слушать. Что это бесполезная затея.

Клянусь вам, его плечи в этот момент поникли, а лицо осунулось! Он надеялся ее увидеть!

- Ясно, - ядовито произнес он и пошел в гостиную.

- А знаешь, что она сказала мне в конце нашего разговора? – тихо спросила я, прекрасно зная, что он услышит.

Молчание.

- Она сказала, что все было бы по-другому, если бы она сбежала с тобой из дома, когда вам было по шестнадцать.

И в мыслях я начала прокручивать эту сцену, вспоминая ее выражение лица, интонацию, горечь в голосе и сожаление о прошлом. Для того, чтобы он поверил.

Ответом мне была тишина.

Я пошла в гостиную следом за ним.

Эдвард сидел на диване. Огонь еще потрескивал в камине. Он сидел, сгорбившись и запустив руки в волосы, будто мечтая их выдернуть.

Я сглотнула. Слишком много боли витает в этом доме.

- Она не винит тебя.

И тогда он поднял на меня свои глаза. Почти черные.

- Не винит меня в чем? Ты…ты знаешь…все? – упавшим голосом спросил он.

Я осторожно кивнула.

Знаете, я ожидала очередной вспышки ярости, презрительного тона и криков, что я опять лезу не в свое дело, и сейчас моя голова уж точно расстанется с шеей.

Но он молчал. Молчал и смотрел на меня виноватыми глазами. Он извинялся…. Нет, он молил о прощении.

Перед кем еще ему извиняться, если все близкие его покинули?

Я протянула ему руку, и он ухватился за нее, отчаянно и крепко, и потянул на себя, желая меня обнять. Но я не позволила. Напротив, я потянула его руку в свою сторону, и он поддался. Я перешла с человеческого шага на бег вампира, и через несколько секунд мы были на солнечной поляне, которую я так любила. Неподалеку журчал ручеек, а я успела захватить листы бумаги и акварель.

Я опустилась на траву, потянув его за собой. Он подчинялся, словно робот, выполняющий приказания. Его лицо снова превратилось в безжизненную маску, только на этот раз на ней было отражено не презрение, а боль и безысходность.

- Возьми, - мягко сказала я, протягивая ему краски, кисточку и чистый лист бумаги.

Он послушно сжал все это в руках, продолжая смотреть на меня, в ожидании дальнейших приказаний.

Это было непривычно, но я чувствовала свою силу и власть над ним. И то, что я могу помочь.

- Рисуй. Рисуй все, что хочешь, рисуй все, что наболело, рисуй дома, горы, людей, эту поляну, или просто ставь кляксы, выплескивая весь тот мусор, что сейчас засоряет твою душу. Я хочу, чтобы ты освободился. Освободился полностью, по-настоящему. Чтобы не осталось ни одной крошечной границы для твоей свободы.

- А ты? – тихо спросил он.

- А что я?

- Когда ты начнешь разрушать свои границы?

- Когда спасу тебя, - улыбнулась я, и лучи солнца осветили ответную улыбку в его глазах.

И он начал рисовать. Сначала просто карандашом, сосредоточено нахмурив брови, но иногда загадочно улыбаясь, будто вспоминая что-то хорошее. Потом Эдвард взял краски. Я с интересом наблюдала за тем, какие цвета он выбирал.

И знаете что? Он взял желтый, синий и фиолетовый.

Я ждала. Ждала, когда он сорвется, раскроется и начнет ставить беспорядочные кляксы, проводить кривые бессмысленные линии, высвобождая свою боль. Но этого не происходило.

Он был как никогда сосредоточен, будто рисовал картину на выставку.

Я подумала, что он не понял того, чего я от него хочу.

- Эдвард. Не старайся. Я хочу, чтобы тебе стало легче, а не чтобы ты научился красиво рисовать.

Он улыбнулся, но головы от рисунка не поднял.

Я легла на траву и посмотрела на голубое утреннее небо. И почувствовала, что живу. Сейчас и здесь, рядом с ним, я живу. Я не бесполезна. Я помогаю. И я наслаждалась этим чувством.

Все люди эгоисты. Да, что уж говорить.

Через какое-то время, он осторожно тронул меня за плечо.

- Я закончил. Мне легче.

Я села.

- Я рада. Правда, здорово?

Он кивнул, а в уголках губ я заметила намек на улыбку.

- Ты посмотришь?

Я пожала плечами.

Он протянул мне рисунок.

И тогда, знаете, я потеряла дар речи. Я не знала, что сказать. Я ждала, что вот-вот разрыдаюсь, но слез все не было. Ведь я лишена этого человеческого счастья.

Он нарисовал меня. Мое лицо, от которого исходят желтые лучи, как от солнца, вокруг меня синие мазки, как стены в его комнате, а мои руки в фиолетовых кляксах, будто они заляпаны чернилами.

Я подняла на него глаза.

- Мне правда легче.

- От того, что ты нарисовал меня, тебе легче? – неверяще спросила я севшим голосом.

- Да. Ты же моя спасительница, правда?

Через несколько лет я бы поспорила, кто кого спасал.