Обязательно к прослушиванию: Dies irae

Он бежит не один час.
Словно призрак, Эдвард проносится через леса и хранящие безмолвие поляны, вниз по затененным долинам и холмам. Он бежит, спасаясь от аромата, запечатленного в его совершенной памяти, аромата, побуждающего к безрассудному насилию. Бежит, направляя всю жажду крови в бег – такой безудержный и такой неистовый.
На самом краю глубокого покрытого льдом ущелья он, наконец, останавливается.
Здесь, далеко на севере, куда не ступала еще нога человека, в самом низу, в черной, словно смоль лощине, далекие звезды искрятся и отражаются, будто алмазы на черном бархате.
Необузданная жажда в горле обугливает гортань, поднимаясь все выше, царапая язык, но в потоке холодного воздуха он хотя бы может контролировать этот процесс.
Контролировать?..
Лишь после того, как он пробежал сотни миль и осушил по пути двух больших оленей и одного рассвирепевшего медведя. Однако, несмотря на то, что полая оболочка, которую он представляет изнутри, заполнена до краев, он все равно прожигает её своим ядом.
- Боже, что же я наделал? – громким рыком Эдвард взывает к небесам, устремляя к ним взор.– Почему? Почему именно сейчас? После стольких лет?
И только звезды, мерцая и переливаясь жемчужным блеском, как будто бы насмехаются над его мольбами.
Конечно, как и любой из его вида, Эдвард знал о певицах, о чарующем, но обманчивом зове сладкой крови. Даже в его мире для каждого демона существует свой ангел. Только для Эдварда, в отличие от тех других, с коими он сталкивался, такой подарок - проклятие, а не благословение свыше. В его руках опять оказалась чья-то жизнь, опять наступила смерть от его клыков.
Изнуренный, даже при том, что его конечности априори не могут устать, он опускается, чтобы сесть на край бесплодного обрыва. Его ноги свисают и болтаются в воздухе, плечи низко опущены, будто на них давит весь вес этой огромной ледяной горы. По неизвестным ему причинам её смерть волнует его больше других. Может, потому что она также неизбежна, как этот ослепляющий восход солнца на востоке.
- Отче, разве я сделал недостаточно? - шепчет Эдвард, вглядываясь вниз, в черную бездонную пропасть. - Ты насмехаешься надо мной, заранее зная, что я потерплю поражение. Делаешь меня своим рабом. Сталкивая меня и эту девушку на этом тернистом пути, ты обрекаешь её всего лишь из-за того, что презираешь меня? Почему? С какой целью?
Но в ответ – ни звука. Лишь только жалобный вой животного где-то вдалеке.
Эдвард вздыхает и пытается подавить комок в горле, несмотря на бушующий огонь, который не состоянии погасить. Когда он поднимает голову и опять смотрит в небеса, все еще дожидаясь своего ответа, вместо того чтобы видеть ночное небесное покрывало Бога, Эдвард видит лишь её лик.
Отображаясь в небе так отчетливо, как если бы она была прямо перед ним, он пристальным взглядом всматривается в темные, но так или иначе яркие глаза, теряясь в мыслях, которые появляясь, сразу же ускользают от него. Все та же улыбка, которая украсила её губы в той комнате, запечатленная на её лице такой, будто она хранит в себе все тайны Вселенной.
Для Эдварда она была такой же.
Бросив горсть снега против порыва сильного ветра, он размышляет об абсолютной тишине в её мыслях. Впервые за все его бессмертное существование. Когда он, будто пробуя на своем языке, ласково и нежно шепчет её имя «Белла», Эдвард ощущает что-то еще. И это что-то – едва уловимый стук его сердца, который гулким эхом разносит осознание того, что для него это столь же непостижимо, как и все остальное.



- Эдвард?
Беспокойство в голосе старого священника настораживает его даже через расстояние. Несмотря на годы, проведенные в обществе людей, Эдвард не мог свыкнуться с предложенными ему Карлайлом дружбой, его лидерством и твердым плечом во время сильной бури. У него не укладывалось в голове, почему этот смертный мужчина взял его под свое крыло, а главное - почему он, с врожденным инстинктом самосохранения, не ощущает опасность и неправильность в бледном бесчеловечном хищнике, скрывающимся за черным одеянием.
- Отец Карлайл, я приношу извинения, – отвечает Эдвард. Очевидное раскаяние сквозит в его голосе. - Моим намерением не было встревожить вас. Я был… отозван.
- Где же вы были, сын мой? Прошло три дня. Мы начали волноваться. Что-то произошло?
Эдвард не делится с Карлайлом причиной, по которой не позвонил, потому что это просто не в его силах. Ведь телефонные вышки связи располагаются только в заселенной местности.
- На севере, преподобный. Я должен был отправиться в Канаду. Звонил наш бывший прихожанин. Произошла… чрезвычайная ситуация. Он нуждался в совете.
- Понимаю. - В воздухе ощущается необъяснимая волна доброты, когда Карлайл тихо спрашивает: – Но теперь ведь все в порядке?
Эдвард пристально смотрит через пустую платформу, останавливая взгляд на мигающем экране графика прибытия поездов. Есть некая заторможенность и вялость в его движениях, возможно даже пассивность. Он не уверен, что привело его сюда; он знает только, что три дня в дикой местности не сделали ничего, чтобы успокоить демонов внутри него. Они все еще кричат.
- Не совсем, – наконец отвечает Эдвард.
Он начинает говорить о проблеме, притворяясь, что есть некая бедная душа, призвавшая его в темноте ночи. Страждущая помощи, колеблющаяся на краю Ада. Да, Карлайл достаточно мудр, чтобы распознать ложь, когда слышит её, но он также преисполнен сострадания, чтобы увидеть и чужие муки.
- Кризис веры?
Эдвард касается пальцами отделки куртки, влажной от снега, посеревшей от продолжительных часов на открытом воздухе. На правой стороне виднеется длинный зубчатый разрез от клыка рыжей рыси.
- Возможно, - признается он, вспоминая собственные безответные мучительные мольбы.
- Ты должен сказать ему, что во всем происходящем есть святое провидение. Бог никогда не возложил бы на его плечи бремя, которого он не смог бы вынести.
Шумная компания изнуренных за день служащих и туристов появляется в дальнем конце платформы. Время на экране мерцает, оповещая пассажиров - двадцать минут до прибытия следующего поезда.
- Все не так просто, святой отец.
- Ничего не бывает легким, сын мой. Поэтому, мы полагаемся на Него.
Эдвард хмурится:
- Он слышит Вас?
Карлайл тихо смеется, и Эдвард уже знает, что он там, сидит рядом с пожилым священником в теплой комнате старого дома пастора. Хорошо знакомые ему холодные голубые глаза лучатся весельем.
- Всегда.
- Он отвечает вам?
Карлайл прекращает смеяться и говорит более серьезно то, что Эдвард так желает знать.
- Достаточно часто. Хотя это всегда случается так, как я того не жду.
Напряженная тишина в телефонной трубке исчезает, как раз тогда, когда отголоски человеческих мыслей и голосов начинают реветь и бушевать на просторах необъятной железнодорожной станции. Мерцание. Десять минут до прибытия поезда. Колеблясь, Эдвард сжимает в руке лист бумаги.
Мягко и тихо старый священник умоляет его:
- Вернись в Чикаго, Эдвард. Вернись домой. Имей веру в Него и прежде всего в себя.



В течение пяти дней Эдварду удается избегать как своего рая, так и своего Ада. Прикрываясь изучением основ пасторского дела, он проводит дневные часы заточенным в безопасности своей кельи, бессмысленным взглядом уставившись на каменные стены, рискуя выходить, только когда это от него требуется. Иными словами, только в том случае, когда Карлайл стучится в его дверь и грозится вытащить его наружу. Опасный и пылающий так ярко, что его горло становится ничем иным, как пеплом, Эдвард дышит так редко и только тогда, когда уверен, что её нет поблизости.
Каждую ночь он охотится, уничтожая любое четвероногое существо, коим может потушить это пламя.
Эдвард уверен, что это новое существование вроде проклятия от Бога, потому что мысли об этой девушке преисполнены желанием убить и другими невообразимыми реакциями. В тысячный раз он задается вопросом, почему принял решение вернуться в это место.
Возможно, рассуждает он, Карлайл прав: это его дом или хотя бы то место, которое можно назвать таковым, и какая-то часть его человеческого «я» цепляется за него. Или, возможно, старый священник и юноша с темными волосами, так или иначе, смогли пробиться сквозь гранит его ледяной кожи. Или возможно, что более вероятно, это что-то все еще остается для него неизведанным и неразгаданным.
На шестой вечер Эдвард, пряча руки в карманах, словно темная и бледная тень под тусклым светом церковных канделябров, забредает в пустую церковь. Когда главный колокол пробивает полночь, он закрывает глаза и впервые за это время, которое сравнимо с целой вечностью, вдыхает.
Ладан.
Сладость горячего воска.
Тонкий слой пыли, к которому не может подобраться стареющий привратник церкви.
И на мгновение, вдыхая эти знакомые нежные ароматы, он чувствует нечто, напоминающее умиротворение. Настолько, что появление медленного и размеренного стука сердцебиения в его ушах пугает его. Он так ошеломлен, что даже боится подумать о том, как и почему он пропустил тот момент, что был здесь не один.
Эдвард поднимает голову и его глаза находят в темноте миниатюрную человеческую фигурку. Совсем недалеко, она сидит на передней скамье и смотрит в потолок, крепко обхватив себя руками. Улыбка и задумчивый взгляд остались в прошлом. Теперь, на фоне необъятного пустого церковного нефа, она выглядит потерянной и такой хрупкой.
Несмотря на свой внешний облик, он все же остается демоном, и когда кровавые сцены появляются в его мыслях, горло яростно охватывает напряжение, а глаза светятся в ночи. Предупреждающая дрожь пробегает по спине, и он клянется, что ощущает бархатистый жар капель крови, брызнувшей на его лицо. В то короткое мгновение Эдвард–человек вновь испаряется, а монстр внутри него выпускает когти, умоляя в ногах освободить его.
Эдвард замирает, прежде чем его каблук опускается на каменный пол. Слабое, но достаточно громкое для его идеального слуха рыдание нарушает тишину, незамедлительно укрощая зверя, замедляя все движения.
Этот звук, сорвавшийся с её губ, влияет на него. С тех самых пор, как он увидел эту девушку, напряжение, сосредоточившееся в груди, становится похожим на… боль.
Боль - то чувство, которое Эдвард не ощущал с момента своего последнего предсмертного часа.
Ясность сознания возвращается, заставляя его задержать дыхание. Эдвард чувствует себя разделенным надвое. Одна половина все еще в огне и умоляет его об убийстве, вторая пребывает в странном молчании.
Именно поэтому он ничего не может сделать. Он не приближается к ней, но и не движется в другом направлении, оставаясь, словно замороженный, в центре прохода, сжимая рукой в кармане потертые четки розарии. Его губы шепчут почти беззвучно. Он молится о том, чтобы Господь не позволил ему убить её, о том, чтобы ему хватило сил не повалить ее на ту самую скамью, на которой она сидит, и не вобрать в себя каждую каплю ее драгоценной крови.
Все еще страдая, Эдвард наблюдает за её безмолвной печалью, будто под гипнозом, неспособный отвести глаз. То же самое он ощущал в ту, первую ночь в обители, когда, будучи парализованным, горел на адском костре.
Голова девушки склонена, каштановые волосы обрамляют лицо, словно темный занавес. Эдвард может услышать, насколько сейчас сбивчиво её дыхание. Если бы он мог попробовать воздух, то точно почувствовал бы горькую соль пролившихся слез.
Пытаясь услышать в её мыслях какие-то обрывки слов или фраз, Эдвард понимает, что её ум также тих, как раньше. Он остался без своих способностей, удивленный и сбитый столку пределом её слышимости. И именно тогда огонь сжигает его изнутри, какой-то другой инстинкт без особой причины заставляет пальцы Эдварда дергаться, желая стереть её горе. Зная, что это абсолютно невозможно. И все же, по причинам, объяснения которым найти он не может, Эдвард понимает, что, отступив и положив конец своей сдержанной ночной службе, лишь усугубит сложившееся положение.
Через час, когда Белла поднимается и разворачивается, чтобы уйти, ее глаза, встретившись с его, расширяются от удивления.

Мир перестает вращаться.

Добро пожаловать на Форум. Благодарим Варю за редакцию!