У каждого человека есть памятные даты, которые очень много для него значат. Например, день окончания института, свадьбы, рождения ребенка и так далее. Недостаточно, чтобы эти события сохранялись лишь в голове – со временем она старится и уже не может удерживать все-все-все. Поэтому люди придумали дневники, картины, фотографии, видео, аудиозаписи.

У меня таких важных дат три:
1. День пробуждения
2. День, когда пошел летом снег
3. День, когда она ушла.

Я открыл самое ценное, что у меня осталось – свой фотоальбом. Всю первую страницу занимал мой самый первый в жизни кадр: девушка сидит на траве, скрестив ноги, и грустно улыбается фотографу. Ветер играет с ее волосами, слегка развевая их назад. Если честно, когда я проявил этот кадр, удивился не на шутку: девушка смотрела именно в объектив, а в момент съемки мне казалось, что она смотрела далеко-далеко, куда-то дальше пруда, в самую суть мира…

Давным-давно началась моя жизнь. Кажется, недавно отмечался сто третий день рождения, а, может, и сто шестой. Я не веду счет своим собственным годам. Я веду счет со дня своего пробуждения. А именно, с тринадцатого сентября 1963 года, то есть ровно семьдесят семь лет назад. До этого знаменательного дня я был обыкновенным человеком, коих много на этой планете: носил всегда свежее белье, каждое утро брился. Вроде бы даже работал где-то. Ведь работали, опять же, все. У меня не было друзей, подруг, увлечений. Даже интереса к собственной жизни не было. Так, тек по течению, словно бревно. И мне было совершенно все равно, куда меня занесет, к какому берегу прибьет. Не я причалю, а именно меня прибьет. Помню, отец всегда спрашивал: «Как дела, сынок?», на что был мой стандартный ответ: «Нормально». У меня вообще, все было «нормально». Я любил это слово. Оно универсальное. На любой вопрос один ответ: «Нормально». И от меня отставали, и я, вроде, никого не обижал, никому не хамил. Все довольны и счастливы. Затем я вновь возвращался в свой мир из ореховой скорлупы и писал музыку. Так длилось двадцать шесть лет…
На двадцать шестой день рождения, рано утром, ко мне в комнату зашли отец и мать. Один был одет в потрепанный серый костюм, накрахмаленную белую рубашку, и выцветший широкий черный галстук. Вторая держалась чуть позади спутника и лучезарно улыбалась, на ней было ситцевое платье бледно-голубого цвета. Справившись с застенчивостью и слегка привыкнув к атмосфере моей комнаты, отец прочистил горло, расправил плечи и торжественным тоном поздравил меня с праздником: «С днем рождения, Эдвард». Всего несколько незатейливых слов, а дались они ему крайне тяжело. Почему? Я не понял. Как не понимаю до сих пор. Говорят, с годами становишься мудрее... Видно, я и тут облажал… Мать же была красноречивее: она широко улыбалась во все свои уже 24 зуба и щебетала. Кажется, что-то об успехах, целях в жизни, пожелала обрести самого себя. С этими словами она меня расцеловала, а отец вручил поддержанный фотоаппарат. Огромный такой. Со сложным механизмом. Я потом две недели не высовывался из комнаты – штудировал литературу по фотосъемке. Не то, чтобы мне прям так понравился подарок. Просто заняться было нечем: отпуск, погода неважная. Гулять по грязным улицам и пачкать брюки не хотелось. Вот я и углубился. Какая разница: музыку писать или фотографировать учиться? Вот и по мне – никакой.

Тринадцатого сентября я впервые после длительного перерыва вылез на свет божий. Решил применить полученные знания на практике. В моем арсенале было три чистые пленки, сумка с термосом с чаем и бутербродами с вареной колбасой. Я надел бежевую ветровку, хлопчатобумажную синюю футболку, синие джинсы и легкие тапочки. Вдохнув у двери дома свежий воздух, я помотал головой в поисках подходящего кадра. Ничего мне не нравилось. Ни свежевыкрашенное крыльцо родного дома, ни мамины клумбы с различными цветами, названия которых я не знал, ни соседская кошка, свернувшаяся в клубок под лестницей. Немного поразмыслив, мне пришло в голову прогуляться в центр города. Ведь там различные достопримечательности: центральная площадь, памятник Первому Президенту. Но и там меня ничего не привлекло. Странно, целых три чистые фотопленки, а потратить свой первый в жизни кадр не на что! Вдоволь находившись, я решил перекусить на берегу пруда в Центральном парке. Хотя центральный – громко сказано. Он просто единственный и все. Почему люди любят давать всему незначительному громкие названия? Разве такая кроха в жизни потянет эту ношу? Не пойму я людей. По-моему, давать мизерной точке на карте имя заморской столицы – глупо. Очень глупо. Городок обижается на жителей за такую несправедливость и так и остается – городком, городочком. Из которого все амбициозные и талантливые, а также люди с мозгами садятся на автобус и уезжают навсегда. Все в этом мире стремиться быть индивидуальным, неповторимым. Зачем присваивать чужое? Не понимаю. Я пытался разговаривать на эти темы с отцом, но он лишь пожимал плечами со словами «Не мы называли. Не нам и вопросы задавай, Эдвард».

Так вот, пришел я в наш Центральный парк, расположился в тени дуба и стал жевать. Был серый пасмурный, но теплый день. Птицы пели, пчелы жужжали, а я жевал, мотая головой по сторонам. Вдруг, буквально в десяти метрах от меня присела у воды девушка. Я видел ее чуть боком. Из лица можно было разобрать лишь скулы – заостренные. Она села прямо на траву, и молча глядела на водную гладь. Девушка была одета более, чем странно. На тоненьких, словно тростиночка, ножках – тяжелые грубые коричневые ботинки на платформе и потертыми носами, длинная юбка, словно с цыганки сняла, рубашка в клетку с рукавами-фонариками, руки увешаны огромным количеством фенечек. Очень интересный коктейль из утонченности и брутальности. Я продолжал уплетать бутерброды и пялиться на нее. Как вдруг она повернулась и улыбнулась. Грустно так.

- Ты меланхолик? – Вдруг крикнула она мне.
- Не знаю.
- А ты знаешь, кто это такие? Люди – меланхолики?
- Нет. Не довелось.
- Рассказать?
- Как хочешь. – И я подошел к ней. – Можно?
- Присаживайся. Так действительно удобнее, чем надрывать связки.
- Верно.
- Спасибо.
- За что?
- За то, что позаботился о моих связках. – Просто ответила она.
- Без проблем. Обращайся. – И мы минут десять молча сидели, глядя на плавающих в пруду уток.
- Можно я тебя сфотографирую?
- Зачем? – А я сам не знаю, зачем. Вроде, она тут про меланхоликов мне рассказывать собиралась. А тут я со своей техникой.
- Просто так. Хочу проверить свои силы. – Пожал я плечами.
- Проверить силы – это не просто так. Или ты постоянно этим занимаешься?
- Нет. Сегодня вышел погулять и сделать несколько кадров. Понимаешь, а ничего подходящего не найти. Все настолько простое.
- Ты называешь вон тот куст с волчьими ягодами простым? – Выгнула свою черную бровь девушка.
- Конечно. Его уже наверняка много кто фотографировал.
- А меня?
- А тебя нет. – Ляпнул я
- Ты прав. Меня никто и никогда не фотографировал. Даже родители в детстве.
- Почему?
- Так вышло.

Опять минуты молчания. Странно, мне так легко с этой девушкой. Вот так, сидеть на траве и смотреть на уток. Молча. И это молчание не было неприличным и не причиняло дискомфорта. Наоборот, мне с ней было очень уютно. Как в родной скорлупе.
- Пришло время проверить свои силы. – На этот раз она сама прервала наше молчание.
- Хочешь, чтобы я тебя сфотографировал?
- Нет, хочу проверить себя – смогу ли я получиться на фотокарточке.
- Мне самому это интересно. – Признался я.
- А что тебе еще интересно?
- А тебе действительно интересно узнать, что мне интересно или это так, вежливость?
- Ха! Плевать мне на вежливость, этикет, этику, эстетику и подобную дребедень. Я сама по себе. Понимаешь?
- Думаю, да.
- Потому что ты сам такой же. – Прозвучало не как вопрос, а утверждение.
- Возможно. Иногда я толком себя не понимаю… Тебя как зовут?
- О, нет! Никаких имен. – Отмахнулась она.
- Прости, не хотел обидеть.
- А какое имя мне к лицу? – Вдруг после непродолжительного молчания поинтересовалась она.
Я взглянул в ее большие карие грустные глаза, пробежался взглядом по слегка вздернутому носику, идеальным бровям и решил для себя:
- Меланхолия.
- Точно подметил. – Кивнула она. – Значит, буду Меланхолией. А ты тогда, хммм… Туман. Нравится?
- Лучше, чем настоящее имя. – Согласился я. - Хотя, в данный момент уверен, что Туман и есть мое настоящее имя. Я сам для себя загадка.
- Так и есть, Туман. Каждый человек для себя и для окружающих – словно в дымке… - Тут она встала. - Мне пора. Уже скоро солнце сядет, а еще кучу дел нужно сделать.
- Можно, я провожу тебя?
- Не стоит. Я сама сюда пришла, сама и уйду.
- А как же рассказ про меланхоликов? Ты мне должна. Да и я тебе должен фотокарточку.
- Верно. Дай мне свой номер. – Улыбнулась она. На этот раз почти без грусти. - Я позвоню.
- Вот держи. Когда ждать звонка?
- Когда выпадет летом снег. – Рассмеялась моя Меланхолия. – Спасибо, Туман. До встречи.
- Удачи.

Это был день моего пробуждения. Я неожиданно для себя осознал, что много чего еще не знаю в этой жизни. А главное – я не знаю, кто такие меланхолики. Поэтому после этой странной прогулки помимо фотографии и музыки у меня появилось новое увлечение – психология и самопознание. Вдруг мне стало все интересно. Я начал ходить в библиотеки, посещать кружки и семинары различной тематики. Стал выписывать журнал по фото технике, и вести дневник. А еще, у меня появилась потребность – вновь увидеться с Меланхолией. Но я не искал ее сам. Почему-то мне казалось, что ей это не понравится. Зачем искать? Ведь я еще не готов к встрече. Вот подготовлюсь, разберусь сам в себе, добьюсь чего-нибудь в этом мире, тогда горы переверну, но найду Меланхолию. А пока… Пока я каждое утро слушал прогноз погоды и разбирался в себе.