Я причинил ей боль... В глазах блестнули слезы.
Хотел лишь уберечь, но резкостью задел.
Сжав сердце, отвечал на робкие вопросы,
И, правду говоря, все больше холодел.
Скрывая ужас, ждал панического страха,
В отчаяньи сжигал последние мосты...
Все тайны открывал, впуская в царство мрака,
Стремясь лишить тот взгляд наивной теплоты.
Но карие глаза нежны необъяснимо,
И тихий, ровный пульс тревожит все сильней...
Как-будто все слова, застыв, проплыли мимо,
Как бешеный поток мелькающих огней.
Лишь на короткий миг дыханье участилось,
Когда, порозовев, она произнесла:
«Ты мог мне позвонить...» Еще сильней смутилась,
И кожу опалил поток ее тепла.
Она призналась мне, что тоже волновалась...
Неужто я и впрямь небезразличен ей?
Но хрупкая мечта кошмаром отозвалась,
Когда я ощутил весь груз вины своей.
Что мог ей предложить? Как мог остаться рядом
С невинной чистотой, доверчивым теплом?
Я права не имел касаться даже взглядом,
Был порожденьем тьмы, исчадьем ада... Злом.
Тот разговор прервал – безумный и опасный,
Хоть горячо желал услышать трепет слов.
Губительная блажь... Надежда... Бред прекрасный,
Что медленно срывал с запретных чувств покров.
«Мне все равно, кто ты... Неважно. Слишком поздно.»
И для меня весь мир вдруг краски потерял.
Я видел рой теней, что надвигались грозно,
Иль холод взгляда той, чью душу отобрал.
Так жестко приказал не говорить об этом...
В стремленьи уберечь, внушить ей страх хотел.
Сдержать и отрезвить безжалостным запретом,
Заставить осознать опасности предел.
Лишь замерла, к окну надолго отвернувшись,
И, закусив губу, смотрела в темноту.
Вдруг сердце сорвалось, о муку ту споткнувшись,
Скатившись за слезой в молчанья пустоту.
Я так хотел стереть следы ее печали
И отобрать всю боль, что грубо наносил.
Я прошептал: «Прости», но поняла едва ли
За что я в этот миг прощения просил.