Глава 3

Алиса, 1980 г.

Аврор Алиса Лонгботтом делает отработанное движение палочкой – и заклятье летит в угол комнаты. Потом еще одно – в другой угол. И еще вот сюда… Отлично.

Потом аврор Алиса… Потом просто Алиса с хвостиком светлых волос на затылке осторожно садится на табуретку в центре комнаты, обнимает свой восьмимесячный живот и окидывает взглядом плоды своих усилий. Фрэнк ушел на дежурство, а она внезапно поняла, что в детской не хватает клобкопухов.

Теперь она сидит в окружении нарисованных клобкопухов и думает. Впрочем, нет, не думает – просто сидит. Босые ноги касаются нагретого солнцем паркета, из кухни разносится аромат яблок с корицей, а в горшке на подоконнике время от времени шевелятся и трубят гудящие нарциссы… надо убрать их потом из детской, но на это еще будет время, сейчас пусть стоят.

Алиса ловит минуты тишины и спокойствия.

Потом снова что-нибудь произойдет – как бы ни берегли ее Фрэнк и остальные. В свежем номере «Пророка» на первой полосе снова будет статья о Пожирателях, или она вспомнит о том, что над соседними маггловскими домами ослабли защиты, и не захочет беспокоить этим Фрэнка, который и так работает в две смены, или нужно будет напечатать листовки – теперь у них в гостиной стоит печатный станок. Или, что хуже всего, Фрэнк снова принесет тревожные новости – о том, что кто-то из авроров или из Ордена ранен или еще того хуже… Пару раз он попытался это скрыть – но его собственные чувства так ясно отражались на его лице, что она пригрозила воспользоваться легилименцией, а потом попросила его просто говорить ей все и сразу. Фрэнк пробормотал что-то про переживания, которые вредны ребенку.

– А ты мне предлагаешь после его рождения узнать про всех оптом, что ли? – мрачно спросила она.

На этот раз ее возвращает к реальности обычный дверной звонок.

Если звонят в дверь – значит, это кто-то из близких, из тех, кто вообще может попасть к порогу, причем не Фрэнк, потому что у Фрэнка особый портключ прямо в дом.
То есть это либо кто-то из Ордена – что вряд ли, потому что они просто прислали бы Патронуса, либо…

За пять лет, что аврор Алиса Лонгботтом служит в следственном отделе, у нее сложилась определенная репутация. В частности, отдельные младшие коллеги, демонстрируя больше впечатлительности, чем здравого смысла, утверждают, будто аврор Алиса Лонгботтом ничего не боится. «Ну вот как есть – ничего!» – говорят младшие коллеги, делая многозначительные большие глаза.

Это, конечно, ерунда.

Кое-чего аврор Алиса Лонгботтом определенно боится – например, мокриц. Или утонуть. Но поскольку аврорам – да и подпольщикам тоже – редко приходится вступать в ближний бой с мокрицами или проводить следственные мероприятия в водоемах, младшие коллеги пребывают в неведении относительно страхов Алисы. К прочим проявлениями мироздания – Пожирателям смерти, вампирам, оборотням и темной магии, а также крысам, змеям и паукам – Алиса научилась относиться более или менее философски. Но если честно, то она подозревает, что заслужила репутацию бесстрашной женщины главным образом тем, что не боится свою свекровь.

Потому что Августа – или, как ее стали называть после того, как Алиса с Фрэнком поженились, «старая миссис Лонгботтом», – заслужила прозвище «Железная леди» раньше, чем Британия узнала о существовании миссис Тэтчер.

Железная леди Августа сейчас стоит на ее пороге, и по правилам безопасности ей нужно задать контрольный вопрос. Железная леди смотрит уж очень железным взглядом, и контраст между атмосферой нагретой солнцем детской и этим взглядом настолько велик, что Алисе не удается соблюсти декорум.

– Как вы называли меня в разговоре с дядей Элджи, когда я случайно зашла к вам на кухню перед нашей с Фрэнком свадьбой?

На лице Августы ничего не отражается, только левая бровь поднимается чуть выше.

– Бледная моль, насколько я помню. А что ты сказала про мою парадную шляпу на прошлое Рождество, когда думала, что я тебя не слышу?

– Что она монументальна, как динозавр.

Пароль – отзыв.

– Проходите, миссис Лонгботтом.

Они идут на кухню, где у Алисы как раз испекся яблочный пирог. Она, орудуя попеременно палочкой и кухонной утварью, заваривает чай, режет пирог, расставляет чашки. Алиса – хорошая хозяйка. А как иначе – если ты старшая дочь в семье, где шестеро детей, а у мамы здоровье так и не стало прежним после тяжелого приступа драконьей оспы, ты никогда не останешься без работы по дому. Есть слово «надо» – и… и все. В смысле, этого достаточно, разве нет?

– Кстати, с тех пор ты стала выглядеть лучше, – внезапно произносит Августа. – Я имею в виду – стала меньше похожа на бледную моль.

Алиса поднимает на нее глаза. Четыре года она замужем за Фрэнком – ровная спокойная дружба, которая завязалась в Школе авроров, постепенно переросла в такую же ровную спокойную любовь. Они как-то привыкли чувствовать себя единым целым – на учебе, на работе, дома… Когда Моуди, их непосредственный начальник в аврорате, предложил Фрэнку войти в Орден Феникса, тот первым делом пришел домой и рассказал об этом Алисе.

– Мне кажется, это стоящее дело, – сказал он, и Алиса улыбнулась, видя, как загорелись его глаза.

– Тогда вступаем туда, – ответила она. Надо – значит надо, ведь так? И никаких вопросов о ее участии больше не возникало.

Единственным, что омрачало их брак все четыре года, были отношения с Августой. Алиса так и не поняла, почему свекровь заняла глухую оборону, да и Фрэнк не мог этого объяснить. С матерью он всегда ладил неплохо, и ее попытки саботировать свадьбу, а потом упрямая недоброжелательность по отношению к молодой жене вызывали у него недоумение.

– Не знаю, что на нее нашло, – сказал он в конце концов после очередной попытки объясниться, и они с Алисой решили воспринимать недовольство Августы как некое неуправляемое природное явление.

А теперь Августа сидит напротив нее, ест яблочный пирог и утверждает, что Алиса уже не так похожа на «бледную моль».

– Давай-ка я тебе кое-что покажу, – говорит Августа и кладет перед ней старую колдографию – похоже, конца тридцатых или начала сороковых. На колдографии изображены темноволосый мужчина в форменной аврорской мантии и молодая женщина с хорошеньким решительным лицом. В женщине Алиса с удивлением узнает молодую Августу – а в мужчине с еще большим удивлением не узнает ее покойного мужа, отца Фрэнка, чьи колдографии видела в семейном альбоме. – Это Фрэнк, мой первый муж. Он отправился в Германию вместе с Дамблдором в сорок пятом. И, в отличие от Альбуса, не вернулся.

Алиса не знает, что сказать.

– Мой сын об этом не упоминал? Неудивительно. Он знает, конечно, но мы редко об этом говорим. Для него его мать – Августа Лонгботтом и всегда была таковой, – Августа делает паузу, отхлебывает чай. Потом ставит чашку обратно, и при соприкосновении чашки с блюдцем раздается двойной звук – «звяк-звяк». – Мы поженились перед войной, мне было девятнадцать. Я его любила. Только его, всю жизнь. – Она слегка усмехается. – В моем возрасте уже можно говорить такие вещи. Фрэнк погиб, и я чуть не наложила на себя руки. Я вышла замуж через девять лет, потому что хотела родить ребенка – и потому, что меня умоляли об этом родители. Назвала сына именем первого мужа. С Лонгботтомом мне всегда было спокойно, мы никогда не ссорились. Но любила я только моего Фрэнка. – Она снова замолкает. Потом продолжает уже другим тоном: – Я не отговаривала сына идти в аврорат. Он мужчина и выполняет свой долг. Но я не хотела, чтобы ему пришлось оплакивать жену. Я же видела, что ты не из тех, кто будет спокойно перекладывать бумажки в кабинетах.

– Я вернусь в строй после рождения ребенка, – говорит Алиса.

– Я знаю, – кивает Августа. – Неделю назад мы пили чай с Энид, и она сказала, что я старая дура – теряю не только сына и невестку, но и будущего внука. Мы повздорили, и Энид отправилась домой с зашитым ртом – дуется на меня до сих пор. Но она была права, как ни прискорбно мне это признавать.

Некоторое время они молчат.

– Пойдемте, я покажу вам детскую, – говорит Алиса, когда понимает, что все остальное будет звучать глупо и неестественно. – Я нарисовала там клобкопухов.

До самого прихода в детскую все идет гладко. Затем Августа самым светским тоном осведомляется:
– А как вы планируете назвать ребенка?

– Еще не решили, – уклончиво отвечает Алиса. Они с Фрэнком действительно обсуждают всевозможные имена уже не первый месяц, но так и не пришли ни к какому решению. – Если будет девочка…

– Будет сын, – не терпящим возражения тоном говорит Августа, и Алиса вздыхает.

– Мне нравятся простые имена. Ну, не знаю… Джон, например. Или Гарри…

– Что за вздор! Можно подумать, мы булочники, – заявляет Августа со всем снобизмом человека, который знает своих предков на двадцать поколений назад. Алиса морщится. – Вот, например, прекрасное имя – Невилл.

– Но, миссис Лонгботтом, это же имя для заморенного итонского пижона!

– А ты, значит, хочешь, чтобы моего внука звали как какого-то кокни, который читает по слогам, – холодно говорит свекровь, изготовившись к бою.

…Когда за Августой наконец закрывается входная дверь, Алиса идет в свое убежище – детскую – и там вдруг начинает смеяться.

Она оглядывается вокруг и понимает, что рисунок на стенах ее категорически не устраивает. Со вздохом берется за палочку, изгоняет клобкопухов и рисует вместо них феникса на потолке.

Потом снова садится на табуретку, чтобы обозреть результат, – и ей приходит в голову, что Невилл, вообще говоря, совсем не плохое имя.

Глава 4

Марлен, 1979 г.

Марлен Маккиннон стоит перед дверью отцовского кабинета и очень старается не дышать. Не дышать она старается для того, чтобы отец ее не заметил и ей не пришлось с ним разговаривать. А перед дверью стоит потому, что хочет зайти и поговорить.

Вопрос в том, что ему сказать.

– Папа, я сегодня впервые убила человека.

Так?

Слезы уже пролиты в штабе, успокоительное зелье выпито там же. Осталось только какое-то невнятное недоумение и ощущение нереальности.

Работа была рутинной – они с Карадоком просто ставили защиты на маггловскую школу, но Пожиратели вышли на них явно не случайно, их интересовала не сама школа, а именно патруль Ордена Феникса. Пятеро – как всегда, больше, чем их. Они с Карадоком обезоружили двоих, а в третьего она послала… ну, не Аваду, конечно. Нормальное боевое заклятье, рассчитанное на то, чтобы оглушить посильнее, чем Ступефай. Но оно неожиданно для нее самой попало точно в сердце – и то ли от точности попадания, то ли оттого, что у парня сердце было слабое изначально… в общем, он упал и больше не шевелился. Карадок за это время наложил Петрификус Тоталус на двух оставшихся.

Потом появились авроры. Вообще-то их с Карадоком в этот момент уже не должно было быть на месте, но она внезапно обнаружила, что любое ее движение, любое действие требует гораздо больше времени, чем обычно. Особого интереса к происшествию авроры не проявили, разве что к личности убитого. Задали им с Карадоком несколько вопросов – не для протокола. Один из них присвистнул:
– Здорово вы его приложили, – и посмотрел на Марлен с уважением. – Наверное, долго тренировались. Вы чем вообще занимаетесь?

– Я колдомедик, – машинально ответила она и почувствовала, что в воздухе повисла пауза.

– Крутые у нас колдомедики пошли, таким лучше не попадаться, – в конце концов усмехнулся второй аврор. После чего Карадок взял ее за руку и аппарировал с ней в штаб.

– Папа, я, колдомедик Марлен Маккиннон, чья профессия – лечить людей, сегодня одного из них убила. Возможно, кого-то, кого уже лечила до этого.

Так?

Она всегда была отличницей. В маггловской школе, куда ходила до одиннадцати лет. В Хогвартсе. На курсах колдомедиков перед тем, как пойти работать в Мунго. В самой больнице Святого Мунго баллы за правильные ответы не начислялись, но если бы начислялись, Марлен была бы отличницей и там. А так она была просто хорошим колдомедиком, признанным специалистом по травмам от заклятий.

Кроме того, Марлен была магглорожденной – точнее, не просто магглорожденной, а, как она шутила в разговоре с друзьями, маггложивущей. Она жила в маггловском районе, с родителями-магглами, вышла замуж за маггла, предпочитала маггловские предметы в быту… единственной уступкой ее магическим способностям была работа в Мунго.

– Я так привыкла, – отвечала она, если ее начинали расспрашивать, и это была чистая правда, без какой бы то ни было тайной подоплеки. Просто она такой вот консерватор по натуре. Может быть, из-за того же консерватизма она и упустила момент, когда все вокруг уже начали бояться.

– Тебе не страшно? – как-то спросила ее однокурсница-полукровка, с которой они сидели вместе у Фортескью и вспоминали школьные годы. – На магглорожденных идет охота.

Марлен пожала плечами:
– Я колдомедик. Даже самые чистокровные уязвимы для заклятий, особенно если воюют.

– Думаешь, у тебя получится не принимать ничью сторону? – спросила ее собеседница с искренним интересом.

Разумеется, у нее не получилось.

В следующие месяцы работы в отделении становилось все больше и больше. Туда доставляли и покалеченных в боях авроров, и магглорожденных, разнообразно пострадавших от общения с Пожирателями, и даже магглов с магическими травмами, только им еще приходилось с ювелирной точностью стирать память о пребывании в Мунго – таким образом, чтобы не задеть других воспоминаний. Была еще категория посетителей – с ранениями явно боевыми, наподобие аврорских, но при этом не авроров. Некоторое время она не понимала, на какой они стороне и как это определить. Потом в отделение привезли юношу в глубочайшем ступоре – невозможно было даже понять, чем в него попали и что с ним делать. Она велела снять с него мантию и обернулась, услышав вдох медсестры, за которым не последовало выдоха.

– Что это, татуировка? – спросила Марлен и увидела шокированный, чуть ли не возмущенный взгляд.

– Вы что, это же… он же… это же ИХ знак…

– Давайте работать, – сказала Марлен. Подумав, добавила: – И известите аврорат.

Аврорский патруль, явившийся на вызов, лишь на десять минут опередил компанию «друзей и знакомых» характерной внешности, пришедших навестить того же пациента.

Когда пару недель спустя магглорожденная коллега, работавшая в другом отделении, спешно уволилась – как она сама сказала, «в связи с отъездом», – по больнице поползли слухи, что ей угрожали Пожиратели и что она вместе с семьей переехала на континент.

У Марлен появилась привычка сидеть по вечерам на крыльце и обдумывать варианты переезда. Мысли бродили по привычному кругу и не приводили абсолютно ни к чему.

Дважды во время таких вечеров она видела, как вдалеке над чьими-то домами встает Темная метка. Увидев это в первый раз, она на следующее утро выкинула в мусорное ведро свежий «Пророк». Потом подумала, включила телевизор – и услышала про загадочное убийство целой семьи в соседнем районе.

– Чего ты ждешь? – спросила еще одна магглорожденная коллега, принесшая заявление об увольнении. – Знаешь, что рассказывают о евреях в Германии во время второй мировой? О том, почему они не уехали вовремя? Потому, что почти у каждой еврейской семьи было пианино, а с пианино переезжать неудобно… У тебя тоже пианино? Семью свою пожалей!

Через две недели безличная почтовая сова принесла в дом Маккиннонов письмо с угрозами, в котором слова «паршивые грязнокровки» были самыми (единственными) приличными. Она сожгла его на заднем дворе и долго-долго мыла руки в ванной, будто пытаясь оттереть невидимую грязь и борясь с тошнотой. Потом пошла к мужу.

– Мы уезжаем. Во Францию. Или в Америку. Сейчас. Завтра. Как можно скорее.

– О чем ты говоришь, Марлен? – муж, преподаватель физики в колледже, обычно не следил даже за маггловскими новостями, не говоря уже о магических. Да и она предпочитала не расстраивать его лишний раз рассказами о том, как все плохо в мире, куда он вынужден отпускать ее каждое утро.

– Я не хочу сдохнуть, сидя на этом гребаном пианино! – на крик она сорвалась неожиданно для себя самой. Последовала неприглядная и маловразумительная истерика, по результатам которой муж и отец поняли только, что все плохо, но зато поняли это очень хорошо.

– Я увольняюсь, – сказала она на следующий день своей пациентке, худой темноглазой женщине с бритой наголо головой, которой посетители постоянно приносили маггловские сигареты и которая дымила ими, как паровоз, несмотря на просьбы, увещевания и даже парочку превентивных заклятий, наложенных на нее персоналом отделения. – Мы уезжаем на континент. Не хочу больше чувствовать себя мишенью. – Она никогда не откровенничала с пациентами, но не все ли равно сейчас?

Женщина посмотрела на нее с интересом и достала из пачки новую сигарету.

– Вы хороший врач. Жаль, когда такие люди уезжают.

– Мне тоже жаль уезжать, – сказала Марлен, думая о том, как мало передает эта фраза. Если использовать в качестве мерила пианино, у нее было такое ощущение, что она отрывает от себя с кровью целый церковный орган.

– Знаете, а я как раз думала о том, что нашей организации нужен такой специалист, как вы. Подождите отказываться, хоть выслушайте меня сначала.

– Мисс Медоуз, спасибо за любезность, но…

– И зовите меня, пожалуйста, Доркас.

Профессор Дамблдор говорит, что каждый сам определяет свою жизнь, делая тот или иной выбор. Это хорошая, благородная теория, очень гриффиндорская. Но Марлен училась в Рэйвенкло и смотрит на мир без бьющего ключом энтузиазма, свойственного красно-золотой команде даже в почтенном возрасте хогвартского директора. На самом деле выбор – иллюзия, думает она. Мы не герои, никто из нас не хочет рисковать жизнью. Каждый готов отступать, раз за разом, снова и снова, пока не дойдет до того предела, когда отступать дальше невозможно. И тогда – у этого последнего предела – мы начинаем драться. Магией, зубами, когтями, не на жизнь, а насмерть. И никакого выбора в этом нет, потому что пока он есть, никто не хочет его делать.

Марлен открывает дверь в отцовский кабинет. Отец смотрит на нее поверх очков и улыбается. Несколько секунд она стоит молча.

– Я люблю тебя, папа, – говорит она.

– Я тоже люблю тебя, Марлен, – отвечает он слегка удивленно. – Ты что-то хотела мне сказать?

– Уже сказала, – говорит она. – Уже сказала.