Название: It's no matter where you bury me
Обложка: 20
Жанр: ангст
Рейтинг: G
Пейринг: Эдвард/Белла
Бета: +
Саммари: Вот как время расправляется с тем, что ему неподвластно: наступает своим тяжелым сапогом на мир вокруг и давит, давит, давит…

---

Сверкает тонкая цепочка на морщинистой коже. Я исследую затейливую карту голубоватых вен.
Ресницы Беллы подрагивают, губы едва-едва улыбаются.
- О чем ты думаешь? – спрашиваю я, и она поднимает веки, чтобы уставиться в прозрачное небо.
- Где ты меня похоронишь?
Проходит минута, прежде чем я отвечаю. Меня окатывает ушатом холодной воды.
- Не знаю.
И я наконец рад, что не могу читать ее мысли.
Достаточно своих, справляться с которыми я так и не научился.
Они разъедают меня изнутри, стоит взглянуть на ее постаревшее лицо и вспомнить ту Беллу Свон, которую я встретил почти сорок лет тому назад.
На кончиках ее ресниц замирают искорки солнечного света. Девяносто пять искорок.
Лет десять назад их было сто восемьдесят. Плюс-минус.
Я смотрю на нее, она – вверх. Узловатые пальцы тянутся к маленькому серебряному распятию.
Трава все так же зеленеет. Миллионы тоненьких иголочек.
Ее волосы поседели. Она коротко их стрижет.
Не красит.
Она думает, где будет лежать после своей смерти.
Я думаю, что буду делать после того, как похороню ее.
Я останусь здесь. Она – уже ушла.
- И все-таки? – переспрашивает Белла и поворачивается лицом ко мне.
- Там, где ты захочешь.
- Я хочу, чтобы ты мог приходить в любое время. - Она касается ладошкой моего лица и устало рассматривает.
Остатки увядшей красоты сохранились на ее лице – отпечатки прошлого, счастливого и ушедшего. Я смотрю на них и вспоминаю, как когда-то расцветал на прежде юных щеках румянец.
И никогда больше не расцветет.
Как будто вглядываюсь в толщу застоявшейся воды – а там, на дне, что-то ценное, ускользнувшее из рук. Что-то важное, погребенное под мутной неизбежностью.
Я смотрю вниз и думаю, как жить дальше.
Как жить дальше, когда часть тебя уже мертва?
Как жить дальше, когда часть тебя умирает?
Как жить дальше, когда ты наверняка знаешь, что часть тебя умрет?
Мертвые не боятся смерти.
Но даже мертвых пугает ее неотвратимость.
- Здесь? – спрашиваю я, касаясь тонкого запястья и отсчитывая пульс. Обвожу глазами залитый светом луг.
- Нет. – Она устало прикрывает веки. – Людей не хоронят там, где они были счастливы. Люди не мухи, чтобы замуровывать их в собственном счастье как в янтаре.
Она долго молчит. Мои губы не отрываются от тыльной стороны ее ладони. Кожа по-прежнему пахнет фрезиями.
Именно так я себя и чувствую. Мухой, замурованной в янтаре. Лапки-крылышки скованы временем, и огненно-рыжие как пламя лучи проходят через полупрозрачный камень, греют, поддерживают тлеющий уголек жизни.
Моя оболочка искрится и переливается. А внутри – ничтожное маленькое насекомое.
- Я хочу, чтобы на меня падал снег, - выдыхает она, и губы снова трогает легкая улыбка. В уголках глаз собираются морщинки.
Белый как ее кожа снег. На ее могиле.
Холодный как моя кожа снег. На ее могиле.
Я сажусь прямо и сцепляю руки в замок.
Мне сто с лишним лет. Почти двести. Мне не нужно дышать, но я, кажется, задыхаюсь.
- Почему? – будь я человеком, голос звучал бы хрипло.
С кряхтением Белла пытается подняться. Ей тяжело, и я помогаю. Она прижимается спиной к моей груди и откидывает голову.
- Помнишь, когда мне было тридцать два… - На секунду Белла замирает, с ее губ срывается шумный вздох. Через мгновение она начинает снова: - Помнишь, когда мне было тридцать два, мы отмечали Рождество в Париже?
Она человек, и ее голос предательски дрожит. Не от старости даже и не от того, что организм уже находится на пределе своих возможностей, – ее голос дрожит от обиды, комом вставшей в горле.
Она готова разреветься и проклинать все на свете, травить свою рану и упиваться горем.
Ей стоит проклинать только меня. Меня – свидетельство собственной беззащитности перед временем.
Муху, застывшую в янтаре.
Вот как время расправляется с тем, что ему неподвластно.
Наступает своим тяжелым сапогом на мир вокруг и давит, давит, давит. С упоением пытается втоптать в землю – а ты смотри через оранжевое стекло со своими парализованными лапками-крылышками.
- Мы стояли в парке. - Я прикрываю глаза. В точности вспоминаю каждую деталь – оттенок ночного неба и аромат конфет на ее губах. – Там был фонарь.
Она помнит только фонарь, и поэтому она может быть счастливой.
Я помню абсолютно все. Помню, как заметил у нее тогда седой волос.
- И когда его свет выхватывал из темноты снежинки, они сияли. Как твоя кожа на солнце. – Она гладит меня по руке. Я ловлю ее ладонь и поглаживаю большим пальцем.
- Я никогда не была так счастлива и несчастна одновременно. Потом они падали вниз и таяли. – В воздухе повисает тяжелая пауза. – Навсегда. И мои дни, мои минуты, мои секунды – они тоже таяли.
«Я мог обратить тебя».
Самая малодушная из всех мыслей обращается единственным лучом надежды, в отсветах которого наше прошлое меняет свои очертания.
Она качает головой, будто слышит, о чем я думаю.
Ее губы беззвучно шевелятся, а пальцы теребят крестик.
Серебряный крестик под цвет ее коротких волос.
- Самые сокровенные мечты должны оставаться неосуществленными.
С дерева срывается птица, пронзительно кричит и размахивает темными крыльями. Макушка ели раскачивается.
- Ты бы винил себя. Не пятьдесят лет, не сто. Вечно. Это бы разрушило тебя. Нас.
Я киваю головой и утыкаюсь носом в ворох ее волос.
- До этого ты не знал, что такое настоящая потеря, - начинает она снова и сминает в ладони сорванный синий цветок. – Когда мы встретились, ты утопал в ненависти к себе из-за потерянных возможностей, но тебе никогда не приходилось терять то, что еще вчера ты держал в руках. Ты и не мог найти хоть что-нибудь важное. Моя смерть для тебя будет даже ценнее нашей встречи.
Я смотрю на нее минуту или две. Белла спокойна и даже красива, наверное, красивее, чем сорок лет назад.
Я думаю, что это последний раз, когда мы сидим вместе на нашем лугу, и сияет моя кожа, и сияют ее глаза, совсем уже не усталые.