Сегодня в нашей семье – праздник. Особенный, ни с чем не сравнимый.
Наш мальчик, мой внук, впервые обратился в волка. Ему только двенадцать, и, как говорит Джейкоб, он весь в мамочку – такой же акселерат. Казалось бы, что хорошего в его обращении? Вчера он был ещё ребёнком, а теперь - огромный монстр, волк размером с лошадь. Такой же, как и его отец. Но для нашей семьи это значит очень многое. Теперь мы можем вздохнуть спокойно – у парня впереди такая же вечность, как и у каждого из нас. Никто никогда не заговаривал об этом вслух, но, я уверена, каждый, так или иначе, задумывался о дальнейшей судьбе сына Ренесми и Джейкоба.
Вообще-то, этого черноглазого мальчишку назвали Чарльзом - в честь прадедушки, шерифа Чарли Свона, но на второй же день жизни к нему намертво приклеилось имя Чак. С тех пор никто, кроме школьных учителей, не называл его по-другому.
Обладая такой «шикарной» наследственностью, Чак просто не мог вырасти послушным и покладистым мальчиком. Он являл собой поистине гремучую сместь квилетского темперамента, фирменной Калленовской непредсказуемости и способностью влипать во всякие истории на ровном месте, которая, не иначе, досталась ему от Свонов. Уже сейчас его родители время от времени хватаются за голову, узнавая о его проделках, но я сильно подозреваю, что это вовсе не предел.
Чак Блэк. Он так же высок для своих лет и так же вспыльчив, как был когда-то его отец. Глядя на него, трудно представить себе, каким маленьким и хрупким он был, когда только появился на свет… Но моя совершенная память услужливо подсовывает мне картинки из прошлого.

…Я помню, как ветренным августовским вечером у моей дочери, Ренесми, начались схватки. Она была готова к этому, но всё равно испугалась. Мы все испугались. И лишь Карлайл сохранял спокойствие, как и подобает врачу со стажем в пару-тройку сотен лет. Пока она рожала – а это длилось всю ночь – Джейкоб на четырёх лапах носился вокруг дома и оглашал окрестности громким, почти безумным воем, но никто не решался сказать ему хоть слово поперёк. Никто, кроме Ренесми. Иногда он подходил к двери, за которой скрывалась его жена, и жалобно скулил, но она была тверда в своём намереньи не пускать его в комнату во время родов. Конечно, она была права – впечатлительному оборотню там делать нечего, кроме как причинять разрушения. Он и так уже снёс перила на террасе и порвал в клочья диван в гостиной…

…Я помню, как первый крик малыша заставил всех нас повскакивать с мест и броситься в комнату к Ренесми. И как дорогу нам перегородила Розали, застывшая в дверном проёме и внушающая толпе обезумевших родственников, что ещё не время, что надо подождать хотя бы полчаса…

…Я помню, как Джейкоб в первый раз взял на руки своего сына. Это было так трогательно, но, в то же время, очень забавно – он держал его так, как будто вместо новорожденного мальчишки в его руках лежала граната с вырванной чекой. Казалось, он боялся пошевелиться. С того времени, как он вот так же держал саму Нэсси, прошло семь долгих лет, и, к тому же, она даже тогда не была такой по-человечески хрупкой, как этот ребёнок…

Мои воспоминания прерывает громкий воинственный вой, доносящийся с улицы. Я подхожу к окну и вижу картину, которая также навсегда впечатается в мою память.
Посреди украшенной воздушными шариками (Элис, как всегда, постаралась) лужайки стоят два огромных волка. Один – рыжевато-коричневый, а другой – тёмно-пепельный. Они, задрав морды вверх, хором воют, но этот вой – вовсе не печальный. Скорее, наоборот. Это ликование, радость! В протяжный звук серебристым колокольчиком вплетается мелодичный смех стоящей между ними тоненькой рыжеволосой девушки. Её изящные руки – на спинах огромнух зверей, но для неё, как и для меня, эти волки были и останутся просто дорогими сердцу людьми. Косые лучи заходящего солнца окрашивают всех троих в тёплый, золотисто-оранжевый цвет.
Цвет счастья.