Глава 74

Я не предполагала, что наше путешествие так затянется. Злость и презрение, идущие от Билла, разматываются, как лента, ярд за ярдом, пытаясь задушить. Но я нашла неплохое средство. Не замечать. Игнорировать. Пока мы едем, смотрю на сведенные вместе колени. После, в аэропорту, безучастно переставляю ноги, опустив голову и сцепив руки, отстраненно отмечаю мелькание плиток под ногами. Я иду сквозь строй людей, передо мной расступается море их банальных радостей и проблем. Я иду сквозь их жизни, они идут через мою. Мы так близко, но не имеем ни одной точки пересечения. Все потому, что мне плевать на них не в меньшей степени, чем им на меня.
У Виктории свой самолет. То, что сверкающий в озере утреннего света «эмбраэр» принадлежит рыжей сучке, сомнений не вызывает. На выпуклом борту нанесены золотой краской гигантские буквы «В» и «Р». Интерпретировать можно по-разному. Но красующаяся над инициалами аккуратная корона все объясняет и не дает мыслям того, кто увидит самолет первый раз, сбиться с верного пути. Раньше мне казалось непомерным самомнение Эдварда, но даже оно заметно уступает мегаломании, поразившей мозг Виктории.

На членах экипажа – на всех, даже на командире воздушного судна – униформа. На белых рубашках, источающих запах порошка, вышита все та же эмблема – золотые буквы, увенчанные короной, словно клеймом. Словно каждого из своего стада Виктория отметила каленым железом, навсегда забрав себе тела и души этих людей. То ли прислуга, то ли уже рабы.

Когда самолет отрывается от посадочной полосы, я спрашиваю у миловидной стюардессы – белая блузка с воротником-стойкой, украшенная знакомыми мне буквами «В» и «Р» над тонкой стальной полоской с именем девушки, и черная прямая юбка до колен – можно ли мне закурить. В ее мягком взгляде одновременно читаются и извинения, которые она готова принести, и невозможность нарушить установленный порядок. Без слов ее глаза говорят о том, что Виктория не хотела бы ощущать затхлый запах никотина в салоне своего самолета. Она предпочитает нежные ненавязчивые ноты лаванды и свежей травы, витающие в воздухе. Но мне нужно что-то более грязное и приземленное, чем это воплощение сказки. От чистого и приятного аромата мне явно становится хуже. Настолько плохо, что я готова упасть до общения с Биллом – человеком, который меня ненавидит.

- Зачем эти игры в шпионов? Для чего куда-то лететь, менять машины и запутывать следы.
- Никто не запутывает следы. Ты что думала, госпожа сама к тебе примчится? Как будто у нее нет других дел и ей заняться нечем.

Билл фыркает, я вынуждена с ним согласиться. Я нужна Виктории гораздо меньше, чем она мне. У нее есть Эдвард, а что есть у меня? Что-то есть, но я даже представить себе этого не могу.
- Она могла бы поговорить со мной по телефону.

Для меня это был бы идеальный выход. Более простой. Безопасный. В конце концов, любые угрозы не так страшны, когда ты не видишь собеседника. И через телефонную трубку Виктория не смогла бы меня убить.
- Билл...

- Просто заткнись!
Стюардесса спрашивает, не принести ли нам напитки. Я заказываю чай, непременно холодный и со льдом, и два коктейля. Во-первых, водку с черникой, во-вторых, что-нибудь тропическое с ананасом, персиком и можно с алкоголем. Спустя десять минут передо мной вырастают три высоких стакана различной конфигурации: высокий прямой с чаем, высокий пузатый с тропическим коктейлем, сквозь запотевшее стекло которого я вижу кусочки манго и персика, а еще высокий и изящный на тонкой ножке с водкой. Едва взглянув на напитки, я пытаюсь втянуть девушку в разговор. Спрашиваю, нравится ли ей ее работа.

- Довольно странно, что умная, красивая, наверняка имеющая достойное образование девушка согласилась на роль чужой марионетки.
- Мне нравится летать. Я ощущаю себя свободной, а вовсе не марионеткой.

Я говорю ей, что летит не она, это ее тело всунуто в металлическую коробку, которая перемещается в пространстве. Что до свободы, то ее рубашка с эмблемой Виктории немногим лучше тюремной робы. О какой свободе она может мечтать? Вообще-то, я специально ее провоцирую. Мне интересно, сколько осталось в девушке от нормального человека, как хорошо ее выучили прислуживать и быть покорной. Сохранилось ли хоть что-то на дне ее души, способное выплеснуться за рамки правил.

- Возможно, мы по-разному понимаем слово свобода, - на кукольном лице все еще играет улыбка. Я вижу, что красивый тонкий фасад удерживается на месте из последних сил, и, воодушевившись, бросаю следующий камень.

- Будь ты свободна, то плюнула бы мне сейчас в лицо, а не терпеливо слушала оскорбления.

- Но я не хочу плевать вам в лицо, - она уже не улыбается, но и агрессии в ее ясном взгляде нет. Возможно, мне не повезло наткнуться на последнюю святую девушку на планете, и она реально не хочет в меня плевать. Ей проще наплевать на меня и мои броские фразы, за которыми на самом деле нет ничего, кроме затаившегося страха, провести три часа полета наедине со своими мыслями.

- Свобода – это возможность всегда делать то, что хочешь.

- Тогда во всем мире нет ни одного свободного человека. Никто не может делать то, что он хочет. Наша свобода – всего лишь мера обмена, валюта, отдавая часть которой мы приобретаем для себя иные блага. Тот, кто цепляется в свободу из последних сил, вгрызаясь всеми зубами и когтями, тот, как правило, проигрывает.

Я знаю, что она права. Иметь много свободы – это все равно что умереть без глотка воды, лежа на куче золотых монет. Нет смысла копить свободу. Есть смысл ей торговать. Продавать, менять, предлагать и претендовать на чужую. Отбирать, обретать, терять и отдавать. Даже любовь приходится обменивать на свободу. Прими я любовь Чарли, то вынуждена была бы расстаться со свободой. Впрочем, из моих попыток один хрен ничего не вышло. У меня не просто не получилось делать по жизни то, что я хочу, у меня не получилось делать то, чего не хочу. Может, поэтому, а может быть, и нет, но я рискнула. Рискнула поставить остатки свободы в казино Афродиты на сектор с именем мистера Садиста. Все, что у меня еще оставалось от воли, гордости и самоуважения, я отдала ему.
Слушающий наш разговор бандит довольно улыбается. Ему нравится, как без крика и насилия стюардесса поставила меня на место. Похоже, он готов пожать ей руку. Но мне плевать, что я проиграла. Это не первый раз в моей жизни. И не самый болезненный. Я просто хотела поговорить и, в конце концов, своего добилась.

Остаток полета проходит под теплым бархатным покровом водки, потерявшей свою прозрачность от черники, но не утратившей убойных градусов. Коктейли для меня, как подпорки, на которых держится спокойствие. Только в их крепких, но ласковых объятиях, в их влажных освежающих пальцах я чувствую себя нормально.

Но даже пары алкоголя оказываются бессильны перед напором реальности. Когда самолет приземляется, они как-то незаметно отступают в сторону. Оставляют меня наедине с Биллом и кучей проблем. Возвращается страх. В сжавшихся от нехороших предчувствий легких явно не хватает кислорода. Он просто туда не вползает. В моем теле не осталось свободного места. Ни для чего. Даже для того, что идет с пометкой «жизненно важно».

Открыв рот и задыхаясь, я пытаюсь не отставать от Билла и двух присоединившихся к нему охранников. В черных футболках и джинсах, из-за поясов которых торчат рукоятки пистолетов, они ужасно похожи на киношных плохих парней. Только что не хватает солнечных очков и дымящихся сигарет. Но это, пожалуй, будет слишком. До столь дешевой театральности Виктория не опускается.
Вжавшись в прохладное сиденье «форд фокус», пахнущее кожей, я наконец закуриваю. Спешно и жадно вгоняю в легкие горячий токсичный дым. Так, словно хочу выжечь внутренности. Прижечь боль. Но никотин – слишком слабый наркотик, он не может мне помочь. Я без особого смысла и пользы давлюсь серыми клочьями дыма, наполняя салон облаками ядовитого зловония. Как будто отвоевываю эту территорию для себя, наполняю все свободное место собой и своими больными мыслями.

Когда мы въезжаем в один из элитных районов пригорода, я успеваю выкурить полпачки. Водитель сбавляет скорость, позволяя мне в полной мере оценить величие, воплощенное в мраморе, граните, природном камне и натуральном дереве. Яркие краски осени умелыми руками архитекторов и дизайнеров смешаны с бежевыми и кофейными цветами стен и заборов. Никакой броской роскоши, неуместных греческих колонн и портиков, гроздьев барочной лепнины и унылого минимализма. Все четко взвешено и приведено в соответствие. Пропорции идеальны, линии точны и каждая деталь на своем месте. Единственное инородное тело – это я. И мое презрение, успевшее разрастись настолько, чтобы выпирать из тела.

Пресытившись курением и бросанием колких реплик охранникам, я пытаюсь развлечь себя новой игрой – угадываю, какой из домов, скрытых живыми изгородями и пышными кронами, мог бы принадлежать Виктории. Но, нужно признать, управляющая компания хорошо знает свое дело и успешно борется с недопустимым проявлением индивидуальности. Вариации на тему клумб и лужаек угнетают тупым однообразием. Одни и те же цветы. Подстриженные единым образом газоны и доведенные до идеала кустики жимолости и рододендронов. Наверняка тем, кто здесь поселился, нравится эта гармония, ровная, без случайных пятен и неожиданных фрагментов. Ничто не оскорбляет благородный взор. Что до меня, то стандартности мне хватит и на кладбище – среди рядов белых могильных плит и вечнозеленой травки. Я понимаю, что еще не доросла до этого района, и он слишком респектабельный для меня. Как пожилой мужчина, давно похоронивший яркие воспоминания и убравший в самый дальний ящик карнавальные наряды своей молодости. Для этого района и жизнь, и метания остались в прошлом. Не то чтобы у него не было будущего, но это будущее – копия настоящего. Тысячи дней, прошедших сквозь копировальный аппарат.

- Запомни несколько правил, - голос Билла выдергивает меня из оцепенения и отвлекает от того, чтобы вынести району окончательный приговор. – Можешь, конечно, их игнорировать, но тебе самой будет лучше, если ты этого делать не станешь. В любом случае дольше проживешь.
- О’кей. Какие правила? - я готова сыграть роль прилежной ученицы.

- Не говорить первой. Не перебивать и не встревать с замечаниями. Не задавать вопросов. Не дерзить и не высказывать своего мнения.

- Что это, твою мать, за общение, когда одна из сторон не может высказать то, о чем думает.
- Свон, тебя позвали не для развлечения или ведения дискуссий. Тебя позвали для разговора.

Я осмысливаю, что же это за разговор такой. Что за разновидность. Возможно, это даже Разговор? Между тем на меня продолжают сыпаться новые и новые правила.

- Не кашлять. Не смеяться. Не повышать голоса. Ничего не просить. Если предложат, не отказываться.
Может, я в самом деле встречаюсь с королевой Викторией? И корона на эмблеме – это уже симптом запущенной болезни? Все, что мне остается, это молча слушать, быть простым бланком, в который вносят информацию. Бессловесная, безмозглая тварь. Такими, похоже, рыжая маньячка всех и считает. Мне ни в коем случае нельзя разочаровать ее ожиданий. Просчеты будут оцениваться по завышенным тарифам.

В любом случае я не собираюсь размениваться на мелочи. Пытаться выиграть сражения, которые не нужно было и начинать. Ясно, что у меня нет на это средств. Мои силы крайне малы, а свобода маневра ограничена. Для меня наша встреча как поединок, во время которого нужно подпустить врага поближе для того, чтобы нанести единственный сокрушительный удар. Дуэль с правом единственного выстрела.



Автор: Bad_Day_48; бета: tatyana-gr