Глава 52

Я не думаю, что моя нагота его шокирует. Вообще не думаю, что он из тех, кого хоть что-нибудь шокирует. Когда человек убивает, он переступает черту и перестает воспринимать реальность так, как это принято у нормальных людей. И, на самом деле, пораженной кажусь я. У меня не получается даже изобразить триумфальное выражение лица. Когда ты без одежды, то можешь либо считать себя языческой богиней, либо выглядеть жалко. Я выгляжу жалко. Очень и очень жалко. Примерно как дохлая крыса. Это моя главная ошибка – я даю ярости улетучиться. Я даю увидеть себя растерянной. И поэтому я снова проигрываю.

- Белла, ты, похоже, думаешь, что для того, чтобы сделать шаг, достаточно занести ногу. Но нужно еще перенести весь свой вес на эту ногу.
- Зато ты, похоже, считаешь себя богом?

- Не считаю, быть богом – назначение бога, но я четко осознаю свое место на нисходящей кривой.

- Да уж наверняка. И, конечно, твое место на самом верху и нет никого, кому ты подчинишься, - я даже у него не спрашиваю, хотя не прочь услышать ответ, просто чтобы знать, насколько он безумен.
- Есть лишь один человек, которому я подчинюсь.

Это, кажется, называется пугающей откровенностью. И теперь я понимаю почему, потому что откровенность такого рода пугает. Есть правда, которую ты хочешь знать, но тебе будет легче, если ты ее не узнаешь. И все же я не выдерживаю.

- Кому?

- Моей дочери.

Вот оно. Правда. Мне стоило бы выучить прежние уроки и помнить, что это же мистер Садист, каменная, мать его, стена, которая иногда любит говорить правду, ничего, кроме убийственной правды. Вот кстати, убийственной правду тоже не зря прозвали. Она реально убивает. И она то немногое, что убивает без пуль и стали, одним фактом своего существования. Это как курить по три пачки в день, зная, что ни к чему хорошему никотин тебя не приведет, и все равно испытать шок, упав в яму отчаянья, когда пульмонолог поставит тебе диагноз, глядя то на месиво белых и черных пятен, в которое превратились твои легкие. Знать и получить подтверждение – это разные вещи. Знание становится правдой, получив подтверждение. Знание не убивает, правда – может.

Я знала, что дочь для Эдварда имеет значение, но его слова кажутся мне брошенными ножами. Я могу увернуться, но они все равно меня достанут. И поэтому я не делаю попыток, я неподвижно замираю с рубашкой в руках. Единственное, что я успела сделать – это поднять рубашку с пола, но теперь я рискую обратиться в статую "Женщина с одеждой в руках". Остается надеяться, что у меня подходящие для этого пропорции.

- Как трогательно, - я знаю, что в случае мистера Садиста это совсем не трогательно и он вряд ли стремился меня растрогать, скорее, свести с ума, но молчание давит, и я вынуждена сказать заведомую ложь. Когда выбирать не приходится, тогда уж согласишься на что угодно, даже на пару жалких неубедительных слов.

- Я предлагаю сменить предмет разговора. Если откровенно, я предлагаю прекратить разговоры и перейти к более приятному занятию.

В этот раз он сам меня обнимает. Я честно не настроена ни на какие более приятные занятия, но когда он так близко, мне трудно выразить протест. От его тела исходит такое тепло, что я чувствую себя безмозглым куском сахара, упавшим в чашку горячего кофе. Вместе с моими мышцами и сухожилиями твердость теряет и разум. Все во мне опять распадается, да еще с некоторой болезненной радостью. Как будто я только и жду момента, чтобы он меня унизил, воспользовавшись моим телом, когда и как захочет.

Не веря себе, я все же включаю мозг и пытаюсь его оттолкнуть. Скорее несерьезно, без особой силы упираюсь рукой в грудь. Конечно, для настоящего сопротивления этого мало и выглядит оно так же, как полет бабочки против ветра, но я знаю, что мистер Садист все чувствует. Даже начни я вырываться, кричать и бить ногами, какой в этом смысл – он бы меня не отпустил, а я уже дала понять, как отношусь к происходящему. Можно кричать, но суть сказанного не меняется оттого, что произносишь это тихо. Мистер Садист отлично улавливает малейшие внутренние колебания и вибрации воздуха вокруг себя, так неужели он не поймет? Разумеется, он все понимает. И хотела бы я сказать, что он хоть на минуту задумывается или отпускает меня, но не могу. Не потому, что он, как всегда, остается безучастным по отношению к моим желаниям. В первую очередь безучастной к моим желаниям остается моя собственная судьба. Судьба приводит Эмметта в комнату в тот момент, когда я, обнаженная, заключена в объятия его брата.

Если честно, я не знаю, как нужно воспринимать данную ситуацию. Она довольно примитивна и часто встречается в фильмах, но когда такое происходит в жизни, ты не знаешь, что делать, ты не готова и вряд ли будешь поступать, используя знания, почерпнутые из "ящика". Может быть, у киногероев все и заканчивается хорошо, но следовать их примеру не стоит.

Возможно, мне стоит поискать помощи у мистера Садиста, посмотреть на его реакцию и изобразить нечто подобное. Но у меня не хватает смелости поднять глаза и взглянуть на что-то, кроме стены, того места, где она стыкуется с полом и проходит изящный белый плинтус из дерева. К тому же, с точки зрения мужчины, оказаться в объятиях голой девушки – далеко не то же самое, что для девушки предстать в неглиже перед незнакомцем. Для мужчин это даже лестно и повышает их позиции в невидимых, но неукоснительно ведущихся представителями сильного пола рейтингах. Так что Эдвард заработал пару баллов. Вряд ли я стою больше, я же не красотка-блондинка с длинными ногами. Скажем, баллов на сорок из ста потяну.

Эмметт бубнит что-то невнятное. Он, как и я, ничего от этой ситуации не приобретает – ни пользы, ни даже строчек в эфемерных рейтингах. Наверное, поэтому я ощущаю больше сострадания к нему, а не к мистеру Садисту. Хотя это Эмметт застал нас врасплох и вроде как с Эдвардом я в одной лодке. Но рабы тоже были в одной лодке со знатными пассажирами. Быть в одной лодке – это ни о чем не говорит.

- Я хотел сказать, что Элис приехала, - довольно простую фразу Эмметт вымучивает минут десять. Как будто это картина, а он художник. Кажется, что он долго подбирает цвета, тона и оттенки. Выверяет каждый штрих перед тем, как представить свое творение зрителям. Что и говорить, картина не особо удалась. По крайней мере, Эдвард не выглядит впечатленным. Он вполне сдержано говорит спасибо. А я не знаю, что мне делать. С одной стороны, я понимаю, что нужно одеться, так как, продолжая стоять без трусов, я лишь все усложняю и это из-за меня воздух в комнате похож на дыхание тропиков. С другой – мне кажется, если я пошевелюсь, то будет только хуже. Не могу представить куда хуже, но я много раз убеждалась, что невозможное тем не менее происходит и оно реально хуже худшего. Поэтому я все больше вхожу в роль статуи "Женщина с одеждой в руках".
Когда Эмметт выходит, я все так же неподвижна и молчу. Потом, мешая слова с нервным смешком, выдавливаю из себя:

- Наверное, это называется обломом?
- Серьезно так думаешь? - Эдвард не кажется обломанным. Но и спокойным он тоже не выглядит. Скажем так, он выглядит, как человек с занозой в пальце.

- Думаю, да. "Маленький Эдди" не повеселился.
- Маленький Эдди? - впервые с нашей встречи в темном переулке мистер Садист меня не понимает. Но очень скоро до него доходит, он снисходительно улыбается мне как идиотке, однако хотя бы не хохочет в голос. Похоже, я сморозила глупость.

- Ну, черт возьми, я же не знаю, как ты его называешь.
- В этом нет особой тайны, могу сказать.

- Так скажи.
- Зенон.

- О господи всемогущий, я знала, что ты конченый псих. Это что, какой-то греческий философ? Тот, что говорил про черепаху и зайца, кажется.
- Нет, не он. Зенон Китийский. Основатель школы стоиков. Ну, знаешь, стояк, стоик. Это казалось мне забавным.
- У тебя своеобразный юмор, - я выдаю очередной нервный смешок. Существуй возможность нервными смешками оплачивать счета, я бы за сегодня расплатилась со всеми долгами на годы вперед. У меня просто день нервного смеха.
- Считаешь?

- Не знаю, как к этому относишься ты, но у меня просто мозг выгорает. Поверить не могу, что я стою рядом и говорю с мужиком, у которого в штанах припрятан греческий философ. Ха-ха.

- И что тебя больше удивляет? Что ты говоришь со мной или стоишь рядом?
Пожалуй, и то, и другое сразу.

- В любом случае говорить с тобой так же опасно, как стоять рядом.
- Не начинай лить слезы по разрушенной жизни.

- Ты и правда ее разрушил.
- Это была не жизнь.

- Какая была.

- Я не намерен посыпать голову пеплом, каяться и приносить тебе свои извинения. Также я не намерен откладывать встречу с Элис. Опасно оставлять врага вне поля зрения. Так что одевайся.

С помощью Эдварда, который заботливо подает мне разбросанные по комнате вещи, я справляюсь с поставленной задачей всего за пять минут. И это несмотря на дрожащие пальцы и плывущие, подобно льдинам в темной холодной воде, мыслям. Только мои мысли, скорее, сделаны из опилок, и плывут они в киселе.

Все семейство уже в сборе. В гостиной на диване самого невероятного белого цвета восседает Эсми и братья Эдварда. В кресле с отстраненным видом сидит Карлайл – последний из мужчин, которого я не видела и потому он еще не получил достаточно поводов считать меня либо идиоткой, либо безнравственной. Элис стоит у окна. В очень эффектной позе.
Посмотрев на Элис лично, а не через призму ненависти мистера Садиста, я могу наконец вынести свое мнение о ней. Вполне, думаю, объективное. И мнение таково – маленькая сучка. Ну то, что маленькая, в этом сомнений не возникает. Даже на своих каблуках, по высоте сравнимых разве что со строительными лесами вокруг какого-нибудь небоскреба, Элис достает мне до плеча, и я смогла бы при возможности лицезреть ее макушку. К счастью, она не подходит настолько близко. Но достаточно близко, чтобы я ощутила источаемое ей презрение. Она не знает меня, но не дает шанса. Она из тех, кто считает себя выше остальных. А еще из тех, кто физически не переносит, если его выталкивают из центра внимания, и любыми средствами стремится обратно.

Элис едва дает Эдварду возможность всем меня представить – теперь уже официально. Она быстро обнимает меня, этак в духе "мы теперь сестры". Но лучше мне породниться с шакалом, чем с этой женщиной. Я не самый чуткий человек, но чувствую лицемерие Элис, наигранность ее слов и жестов. Да и не надо быть Шерлоком для того, чтобы раскусить ее намеренно грубую игру в радушие. Она ведет себя так, будто я ей заменяю солнце, при этом во взгляде – стопроцентное презрение.
Элис много говорит. Слушать ее довольно противно. Она умудряется использовать в одном предложении слова «парадигма» и «кэш». Поэтому я отключаюсь и толком не слушаю. Чтобы окончательно не потерять связи с реальностью, сжимаю надежную руку мистера Садиста. Это единственное преимущество, которое дает мне роль его девушки – его липовая поддержка. Однако если не вдаваться в тонкости, липовая поддержка ничуть не хуже настоящей.

Из оцепенения меня выводит упоминание дома в Белгравии, о покупке которого подумывает Элис. Дом в Белгравии? Ну да, Элис в прошлом году досталась вполне неплохая премия, да и к концу текущего она намерена получить не меньше. И, вообще, после того как она намекнула о своем уходе и о том, что ей заинтересованы в "Шелл", ей повысили зарплату. Подобные ей специалисты ценятся на вес золота – судя по всему, в самом буквальном смысле слова – поэтому с первым взносом проблем не будет. Дом в Белгравии? Нет, серьезно, я хочу сквозь землю провалиться.

В гостиную въезжает Луиза. Я с интересом смотрю на ее хилое изнуренное тело. Луиза не меньше Элис любит быть в центре внимания, и у нее достаточно дурной характер для того, чтобы вступить в войну за это внимание. Подтверждая мои мысли, Луиза принимается демонстративно щелкать своей огромной розовой зажигалкой. Помимо всего прочего, это выглядит, как наглое заявление о том, что, да, она курит и плевать хотела на то, что о ней подумают остальные более воспитанные родственники.
Как ни странно, Луизу осаждает мистер Садист. И я не знаю, то ли это его очередное аномальное проявление любви, то ли он в самом деле выводит дочь из-под ударов тяжелой артиллерии матери и сестры, то ли просто подбрасывает дровишек в костер и не меньше меня жаждет развлечения.
- Луиза, зачем тебе зажигалка? Убери ее подальше, играть будешь потом.

Бедная Луиза, ее бледное личико покрывается похожими на следы солнечных ожогов красными пятнами. В этой ситуации у нее единственный выход, лишь один шанс на победу – сказать правду. Заявить на всю комнату, что она курит. Не намекнуть – как бы ни был провокационен намек, его еще можно игнорировать, а громко и четко сказать правду. Вот так я узнаю, что, помимо всего прочего, правда не только убийственное, но и самое эффективное оружие. Однако это, скорее, не изящный стилет, которым можно нанести невидимый удар, а громоздкая дубина или древняя пушка. Так что, решив использовать правду, нужно помнить две вещи. Первая – легко зашибить собственные же пальцы на ногах или пострадать от разорвавшегося в жерле ядра. Вторая – не очень разумно валить дерево, когда тебе нужно лишь одно яблоко. Короче говоря, правда дорого обходится и иногда ее использование нецелесообразно.

Луиза бросает на мистера Садиста злобный взгляд, полный обещания выразить ответную любовь в еще более изощренный форме, и убирает зажигалку в карман рубашки, наброшенной поверх футболки. После этой маленькой стычки Элис вновь выходит на первый план.

От выражения вежливой заинтересованности и попыток подавить сонливость у меня начинает сводить судорогой мышцы лица. Точнее, я не уверена, что это именно судорога, я в принципе не знаю, может ли от судороги свести лицо. Но даже если и нет, то благодаря Элис я стану первой, с кем подобное произойдет. Меня буквально тошнит от ее самовосхваления, от приторности и манерности ее речи. Она говорит так, как будто выступает на федеральном канале с жесткой цензурой. И она не притворяется. Она в самом деле относится к тем, кто вместо слова "дырка" говорит «йонический символ».
Я еще крепче цепляюсь пальцами за руку Эдварда. Он для меня спасательный круг, не дающий утонуть в море словоблудия. Он не дает мне свалиться под артобстрелом врага – буквы у Элис, подобно пулям, складываются не в предложения, а в сплошные очереди. Не так просто устоять под этаким напором и не почувствовать себя распоследним ничтожеством. В том, что, без сомнения, умеют и Эдвард, и его мать, Элис достигла абсолютных вершин, отточив мастерство унижения до совершенства. Энергичная, успешная, красивая, богатая, талантливая.

Эдвард наклоняется ко мне и так, чтобы остальные не услышали, тихо шепчет:
- Обычный бред Элис, не особо прислушивайся. Единственное ее достоинство в том, что она не ценит людей и только благодаря одному этому качеству получила свою должность и деньги.

Но меня больше успокаивают даже не слова Эдварда, а его теплое дыхание, ласкающее мою кожу, и осознание того, что он снова меня защищает. Я вообще люблю, когда меня защищают, но особенно мне импонирует защита кого-то вроде мистера Садиста. Скажем так, одно дело выйти на поле боя с пистолетом, другое дело достать из кобуры пушку вроде тех, которые выставлены в многочисленных музеях Колумбии и принадлежали раньше наркобаронам. Иными словами, приятно иметь нечто статусное.

Едва Элис делает паузу, как Эдвард встает, и я, оказавшись неподготовленной (наши руки до сих пор сцеплены, как звенья одной цепи), просто встаю рядом с ним. Я не понимаю происходящего, но точно знаю, что не стоит показывать своего удивления. Это же все равно, что пустить кровь в бассейне с акулами. Я мягко улыбаюсь, Эдвард отпускает мою руку, обнимает за талию и притягивает к себе.
- У меня также есть для всех вас радостное известие.

Я не успеваю подумать и выстроить хотя бы одно предположение. Да, думаю, никто не успевает, так как он продолжает:

- Я сделал Белле предложение, и мы скоро поженимся.

Нет, я не понимаю смысла этой фразы. То есть я знаю смысл каждого слова, я даже знаю, что Белла – это мое имя, а романтические герои в книгах часто говорят нечто подобное, но вот чтобы все вместе сказали мне, да еще и в реальности… Этого мой бедный мозг ни осознать, ни принять не может. Я потрясена, ноги подгибаются, и хорошо, что Эдвард крепко меня держит, иначе быть бы мне еще и посмешищем.

- Милый, ты мог бы сказать нам это более деликатно? Ты мог бы посоветоваться?
Эсми, невозмутимость которой казалась мне неразрушимой, выглядит довольно потерянно. Ее идеальные тонкие брови стремительно ползут вверх, стремясь слиться с прической, как будто ее лицо – океанская гладь, а волосы – некий материк, с которым они раньше составляли одно целое. Настоящее движение тектонических плит. Единственный, кто выглядит более-менее равнодушным, это Луиза. Хотя я считала, что именно ей первой захочется переломать мне ноги и открутить голову. Вместо этого, она равнодушно и словно бы через силу, будто мы все вдруг оказались под водой, пожимает плечами. После достает зажигалку, откидывает розовую крышечку и долго смотрит на огненный язычок.

- Мама, это моя жизнь и я не вижу смысла в том, чтобы с кем-то советоваться. Я сам могу решить, как мне жить и кого любить.

Пока Эдвард все это говорит, я начинаю приходить в себя. Мой мозг словно извлекают из морозилки, и извилины, издавая треск и стоны, оттаивают. Если правда – это старомодная пушка, то ложь – просто ядерная бомба. И я думаю, уж не спятил ли Эдвард, перестаравшись в своем желании задвинуть Элис куда подальше, свести на нет все ее достижения. Он, конечно, преуспел, но с ложью, как и с правдой, нужно соблюдать осторожность. Первая способна ранить любого, кто к ней прибегает, а вторая хоть и не ранит, но с легкостью вызывает всеобщую ненависть и презрение. Совсем как ядерная бомба. Сбросить просто, но никто тебе этого не простит, если узнает.

Автор: Bad_Day_48; бета: tatyana-gr