Некоторые люди иногда испытывают фантомную боль в ампутированной конечности — будто бы та всё ещё на месте, её нельзя увидеть, но можно почувствовать.

Гермиона прекрасно их понимала.

Последние одиннадцать месяцев ей казалось, что половина её куда-то исчезла, сменившись тупой болью, которая не прекращалась, невзирая на все попытки отвлечься. Он постоянно был рядом: волнением, надеждой, мольбой и отчаянным желанием когда-нибудь увидеть его снова.

В их квартире всё время ощущалось его присутствие. Его дела из аврората были аккуратно сложены рядом с исследованиями Гермионы по арифмантике, его зимнее пальто до сих пор висело на двери, в гостиной стоял полупустой графин выдержанного огневиски, а между толстыми книгами на полках были аккуратно втиснуты журналы про квиддич. Пожалуй, самым грустным были его рождественские подарки, которые в беспорядке лежали на журнальном столике и ждали, пока их откроют.

Его больше здесь не было. Гермиона не могла его видеть, но чувствовала, как он заполняет пустоту своим отсутствием.

Казалось, вечность прошла с тех пор, как Гарри отправил их с напарником на секретную операцию по поимке Родольфуса и Рабастана Лестрейндж, замеченных в Восточной Европе. Операция планировалась на месяц, но растянулась на два, два месяца быстро превратились в четыре, четыре — в восемь, и не успела Гермиона оглянуться, как прошёл уже почти год с тех пор, как она последний раз видела мужа.

Он ушёл почти сразу же после их первой годовщины, и вот уже приближалась вторая, а вестей о его возвращении по-прежнему не было. Большую часть времени Гермиона бесцельно слонялась по квартире или по улицам Лондона. Иногда она пыталась работать над своими исследованиями, но и они отошли на второй план через восемь месяцев.

Гарри, как мог, пытался утешить Гермиону, но никаких реальных сведений о местонахождении её мужа дать не имел возможности, потому как операция была сверхсекретной. Раз в несколько недель из штаб-квартиры аврората поступало сообщение, что они с напарником ещё живы, но поймать Лестрейнджей никак не могут. Гарри никогда не говорил, насколько это опасно, но Гермиона всё понимала. Война многому научила её, она знала, что в любой момент может стать вдовой, ведь её муж выслеживал двух самых верных сторонников Волдеморта.

По ночам было ещё хуже. Гермиона всегда ложилась спать лицом к стене, но посреди ночи переворачивалась, поднимала голову ровно настолько, чтобы положить её ему на грудь, прижавшись щекой к его сердцу, а лбом — в районе ключицы, и каждый раз чувствовала эту душераздирающую пустоту до матраса.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды ночью, за две недели до их годовщины, Гермиона не обернулась и не почувствовала тёплое тело рядом. Вздрогнув от неожиданности, она вскочила, будто кровать вдруг загорелась, и пристально вгляделась в лицо мужа — так пристально, словно видела его в первый раз, словно влюбилась в него заново.

Волосы его были длиннее, чем помнила Гермиона, и ему явно нужно было побриться — подбородок зарос золотистой щетиной. В его серых глазах читалась усталость — Гермиона понимала, что это от долгой погони, — кожа его была бледнее, чем обычно, но он улыбался так искренне и нежно, как улыбался только ей.

Не в силах больше сдерживаться, Гермиона обняла его и разрыдалась от счастья и облегчения. А затем произнесла то, что уже и не надеялась произнести никогда:

— Драко, наконец-то ты дома.