Глава 3. Первый урок

На улице темно и тихо. Ты ступаешь совсем беззвучно – истинный образец охотящегося хищника. Я же нарушаю покой, царящий на узкой улочке этого провинциального городка с труднопроизносимым названием, громогласным цокотом каблуков по асфальтированной дороге. Иногда ты бросаешь на меня короткие взгляды и кривишь губы в снисходительной ухмылке. Я не хотела идти, целый день репетируя монолог, который скажу тебе, и требуя, чтобы ты позволил мне питаться донорской кровью. Ты снова спутал все мои планы. Ты не спрашивал моего согласия, готовности, желания. Просто вошел, конечно же без стука, обхватил мое запястье пальцами, крепко сжал и потащил на улицу. Кричать при персонале гостиницы было глупо, а сейчас уже поздно сожалеть об упущенных возможностях. Я просто не буду есть и плевать, что вся кожа ужасно печет, а язык пересох и теперь глотать ужасно больно. Я должна быть сильной и стойкой. Я должна справиться.

Ты останавливаешься так резко, что я не сразу замечаю твое отсутствие возле себя, проходя еще несколько шагов вперед. Только спустя секунду я разворачиваюсь и смотрю на твое лицо. Ты внимательно что-то изучаешь и, проследив за направлением твоего взгляда, я замечаю какую-то влюбленную парочку, сидящую на лавочке. Ты поворачиваешь голову, смотришь на меня и улыбаешься, указывая рукой в сторону людей.

- Вот и ужин. Ты же не будешь больше капризничать, куколка? – Ты подходишь ко мне совсем близко, между нашими губами всего лишь несколько дюймов, и я не могу отвести взгляд, как будто загипнотизированная звуком твоего голоса. – Мне, конечно, очень понравился способ, которым ты пыталась насытиться утром, но, боюсь, это чересчур долго и не эффективно. Ты ведь голодна? – Ты говоришь все тише, интонации твоего голоса все сильнее приобретают завлекающую хрипотцу, поэтому я послушно смотрю на парочку, когда ты обходишь меня, становишься за моей спиной, близко-близко, кладешь подбородок на мое плечо, смыкая руки замком на моем животе. – Тебе больно, куколка? – Ты щекочешь воздухом кожу на шее, а спустя мгновение легонько целуешь. У меня не хватает сил сопротивляться, я все сильнее теряю человеческий облик под воздействием обжигающей жажды, которая все сильнее разгорается под влиянием твоих слов. – А ведь боль так легко прекратить. Нужно просто взять то, что тебе необходимо. Решайся, девочка. Никогда не сожалей. Весь мир твой, запомни это.

- Позволь… пожалуйста… разреши мне пить донорскую кровь. Я не хочу так, - я не знаю в какой момент мои глаза начали застилать слезы, мешающие сфокусировать взгляд на парне и девушке, которые продолжали беззаботно сидеть, не осознавая, что в нескольких десятках метров от них решается их судьба.

- Здесь нет банка крови. А если бы и был, то я бы не стал тратить время на добывание еды, когда ее и так достаточно. Ты ведь не комнатная собачонка, а хищник, девочка. Нужно вести себя соответствующе. Но… если ты не хочешь, то, наверное, придется отвезти тебя обратно в Мистик Фолс и наведаться к братьям Сальваторе. А может лучше к твоей маме? – Последние фразы ты говоришь как будто сам себе, но я-то знаю какова их цель. Я снова проигрываю: страху за близких, голоду, неуверенности. Ты же усмехаешься мне в шею, я чувствую, как твои прохладные губы охлаждают мою пылающую кожу. Это приятно, если только не вспоминать, кто ты.

- Хорошо. Будь по твоему. - После этих слов я кладу руки на твои ладони, все еще покоящиеся на моем животе, и ты размыкаешь их, отпуская меня из своих объятий. Я иду к скамейке очень медленно, физически ощущая взгляд, которым ты прожигаешь меня. Я замираю напротив ребят, не осознавая, что мои щеки мокрые от непрекращающихся слез, а губы нервно дрожат. Я убивала и раньше, но никогда не делала этого с намерением, никогда так отчетливо не осознавала, что разрушаю чьи-то судьбы. Парень первый обращает на меня внимание, что-то обеспокоенно спрашивает, поднимается, трясет меня за плечи. Моих сил хватает только на то, чтобы отрицательно мотнуть головой и едва различимо прошептать «прости».

Кровь несравнима ни с чем. Она теплая, она согревает и, кажется, даже на какое-то время возвращает мое мертвое тело к жизни. Где-то на периферии сознания отчаянно бьется мысль, что это кратковременное удовольствие пройдет, сменится презрением к собственному поступку. Но сейчас нет разницы, не пугает ни бьющееся в моих стальных объятиях тело почти мертвого парня, ни отчаянный, горестный визг девушки, ни снисходительный смешок, разносящийся так близко…

Голод уходит, тело в моих руках уже холодное, стеклянные глаза с ужасом смотрят в звездное небо. Я медленно опускаю его на асфальт, садясь рядом, не заботясь, что светлые джинсы могут испачкаться. Я и так вся в крови – руки, лицо, россыпь кровавых капель на белой майке, несколько струек стекают с подбородка и капают на пол. Ты же наоборот элегантен, аккуратен, даже безразличен. Ты медленно слизываешь кровь, выступающую из раны на шее уже мертвой девушки, ты гладишь ее по волосам, и в этой картине столько непонятного, пугающего меня, что у меня не хватает сил смотреть и дальше. Я вскакиваю на ноги и быстро иду вперед, не различая дороги, только бы не видеть больше стеклянных глаз убитого мною человека и экстаза, переполняющего тебя при взгляде на твою мертвую жертву.

- Далеко собралась, куколка? – Ты возникаешь передо мной как будто из-под земли, снова давая понять, что твой многовековой опыт позволит тебе всегда быть на десять шагов впереди. Ты безупречен, на твоем лице ни единой капли, лишь волосы немного растрепались, превращая тебя почти в мальчишку.

- Я тебя ненавижу! Я больше не буду! Никогда! Слышишь? Я не позволю тебе…

Ты не даешь мне договорить, так сильно сжимая мою шею и впечатывая меня в каменную стену, что мне остается только обреченно открывать рот, пытаясь поймать хотя бы глоток воздуха.

- Не позволишь? Глупенькая моя, девочка…

В этих кажущихся нежными словами столько ярости, что мне остается только потерянно всхлипнуть, всматриваясь в твое лицо. Я жду чего угодно: вырванного сердца, сломанной шеи, удара, но только не этого. Не твоих рук, резко рвущих ткань майки, не твоих губ, накрывающих мои. И я пытаюсь бороться, потому что борьба – единственное, что еще напоминает мне о том, что я человек, а не бесправное животное, не кукла, с которой можно забавляться как угодно. Это так смешно, нереально, так напоминает театр пародий, и я безумно хохочу, иногда всхлипывая, когда понимаю, что мои слабые попытки столь незначительны для тебя, столь убоги. Ты снова размыкаешь мои губы, врываешься в мой рот языком, проводишь по нёбу, по контуру зубов. Тебя не смущает мое отчаянное бормотание, не волнует истерическая дрожь, которой сотрясается мое тело. И когда мне кажется, что спасения уже не будет, что вот еще секунда, и ты опрокинешь меня просто на грязный асфальт испещренной выбоинами улицы, ты отстраняешься, задумчиво склоняешь голову набок и произносишь:
- Я не помню, чтобы ты называла меня по имени. Скажи его, куколка.

- Клаус… - Я не перечу, слишком испуганная, чтобы проявлять стойкость.

- Хм… Вот так-то лучше. – Ты отходишь от меня, как ни в чем не бывало, как будто это не ты секунду назад целовал меня и едва не насиловал. – Надеюсь, ты усвоила урок. Если твои истерики будут повторяться, нам придется перейти к тяжелой артиллерии. Пойдем, - ты идешь вперед, не трудясь оборачиваться и убеждаться, иду ли я за тобой, слишком явно осознающий, что события нескольких последних минут точно отучили меня перечить… По крайней мере на сегодня. – Кстати, придумай, что ты скажешь в гостинице, заявившись в одном лифчике.