Глава 28. Красным по белому

Франция, Париж, 2012 год, декабрь

Утро перед Рождеством начинается для меня с внезапного пробуждения от пронзительных криков, раздающихся где-то внизу. Сначала я с ужасом думаю, что это ты, ведь твои привычки не меняются, и ты до сих пор часто питаешься живыми людьми, хотя и не заставляешь делать это меня, по молчаливому компромиссу, установленному нами. Но потом я осознаю, что ты никогда бы не сделал этого сегодня, в день, когда мы впервые решили не игнорировать праздник Рождества. Поэтому я устало откидываюсь на подушки, протираю болезненно покрасневшие глаза и сжимаю пальцами виски, стараясь избавиться от пульсирующей боли в голове, которая ярко напоминает о бессонной ночи, проведенной в безумии и какафонии "знакомства" с твоей семьей. Честно говоря, я всегда думала, что ты преувеличиваешь, когда говоришь, что твои родственники - чокнутые социопаты, но эта ночь развеяла все мои сомнения, и я с ужасом думала о гостиной на первом этаже, которая сейчас напоминает огромную свалку, с многочисленными вмятинами в стенах и ковром из деревянных щепок, совсем недавно бывшими дорогой мебелью. На меня обратили внимания лишь когда с потолка свалилась огромная люстра и хрустальной россыпью усыпала мрамор пола, чем окончательно закончила последние штрихи в картине массового разрушения. Ты представил меня просто "Кэролайн", никак не обозначив мое место ни в этом доме, ни в твоей жизни. Ребекка сразу усмехнулась, и было столько оскорбительно в этой усмешке, что я уже открыла рот, чтобы ответить хотя бы какой-то банальной колкостью, но меня прервал Элайджа, тем самым избавив от позора. Ведь действительно, что бы я сказала? Кто я тебе? Я ведь сама этого не знаю.

Я встряхиваю головой, чтобы прогнать воспоминания, и прислушиваюсь к женскому визгу, который уже звучит фальцетом, режа слух. Интересно, кто это так развлекается? Я тяжело вздыхаю, потому что ничем не могу помочь. Я мирюсь с твоими привычками и пристрастиями твоей семьи, ты же позволяешь мне сохранять душевное равновесие и питаться донорской кровью.

- Проснулась? Доброе утро. - Ты выходишь из ванной, протирая полотенцем влажные волосы, и я невольно улыбаюсь, так трогательно ты выглядишь сейчас. - С Рождеством. - Ты недовольно хмуришься, и я заливаюсь веселым смехом, настолько тяжело дается тебе это простенькое поздравление.

- Вообще-то правильнее поздравлять завтра утром или хотя бы сегодня ночью, но все равно спасибо. Тебя тоже с Рождеством. - Я обнимаю тебя за шею, целую в губы, провожу рукой по мокрым прядям на затылке, но резко отстраняюсь, когда крик внизу сменяется звуком битого стекла. - Хм, там что еще осталось что-то бьющееся? И вообще, Клаус, может можно как-то попросить их, чтобы они... не мучили их так. - Я прикусываю губу, нервно оглядываясь на дверь, а ты тяжело вздыхаешь, ворчишь что-то неразборчивое, а потом уже связно говоришь:

- Я попробую, Кэролайн. Но не обещаю. Я не могу изменить их и не хочу. Пойми меня правильно, для меня это более понятно, чем твое упорное желание питаться кровью из пакета.

- Ладно, давай не будем говорить об этом. Пожалуйста. Я не хочу дискуссий сегодня. Пойдем поздороваемся, что ли? - Я вымученно улыбаюсь, поднимаюсь с кровати и неспеша одеваюсь, оттягивая момент очередной встречи с твоей семьей.

***

Красное на белом. Узоры, зигзаги, полосы, символы и вычурные иероглифы. Вся стена - красное на белом - возможно и красиво, какой-то извращенной красотой, безумной и жестокой, но я не могу оценить художественные способности твоей сестры, потому что к горлу подкатывает тошнота, и я зажимаю нос пальцами, чтобы не чувствовать этот горько-соленый запах крови, которую Ребекка использовала вместо краски. Она сидит на корточках, длинными пальцами сжимая руку девушки, которая лежит у ее ног, невидящим взглядом смотря в потолок. Твоя сестра водит окровавленным запястьем жертвы по снежной белизне стены, и тонкие потеки складываются в древние руны, слова, которые мне не суждено понять. Я лишь смотрю на плавные линии зачарованно, смотрю на платье Ребекки - красное на мраморной бледности кожи, на рубиновые брызги на светлых локонах. Она - это ты. Твое воплощение, твой образ и твое подобие. Твоя сестра. Кукла. Я знаю, что когда-то она была иной, но сейчас она такая, как хотел ее видеть ты. И эта стена, белая когда-то, сейчас переливается розовым, красным, алым, рубиновым и пурпурным - пороком и ненавистью. Твоим цветом. Твоими эмоциями, которые ты укоренил в своей сестре. И сейчас мне хочется плакать, потому что я вижу в Ребекке твое воплощение и, кажется, даже слышу твой хриплый голос, которым ты когда-то увещевал меня, что я хищник, и я должна получать удовольствие от смерти и агонии невинной жертвы. И я получала, я тоже рисовала красным на былых белых и правильных принципах, но больше я так не делаю. Я достаточно сильна, чтобы сама сделать выбор. Поэтому я вырываю руку из твоей ладони и произношу надтреснутым голосом:

- Я не хочу быть здесь. Попроси ее не делать так, хотя бы в моем присутствии!

- Как "так"? Она пролежала в гробу десятилетия, Кэролайн, неудивительно, что она голодна. - Ты смотришь на меня непонимающе, а я боковым зрением ловлю взгляд Ребекки, вижу, как она кривит алые губы и молчит. Она знает тебя, лучше, чем я. Она любит тебя слишком зависимо. Она нуждается в твоем абсолютном внимании и не хочет, чтобы в вашу семью вмешивался кто-то посторонний.

- Она не ест! Ты что не видишь?! - Я говорю тихо, но пытаюсь передать интонациями всю мольбу, которую мне хотелось бы прокричать. Ты ведь обещал, что защитишь меня, но сразу же становишься на сторону сестры, показываешь ей, что я просто игрушка, что не стою внимания и не имею права голоса.

- Доброе утро. Ник, проблемы? Помнишь, мы так часто делали раньше. Мне вспомнилось почему-то, вот я и решила занять утро, пока ты не проснулся и не отвез меня в магазин. Ты ведь не против? Или смыть? - Ребекка улыбается тебе ласково, склоняет голову набок, и я знаю, что ты ни за что не будешь перечить ей. Не в этом вопросе. Коварная сука.

- Нет, как-нибудь потом смоем. Благо, стены сейчас моются крайне легко. Поехали по магазинам, нужно подобрать тебе что-нибудь более современное. Кто еще едет?

- Кол и Финн, благодаря тебе они тоже выглядят не совсем в рамках времени. Пойду позову их. - С этими словами она скрывается в боковом коридоре, а ты наконец-то переводишь взгляд на меня.

- Что с тобой? Как ты можешь? - Я стараюсь тебя понять. Честное слово. Но не могу, потому что сейчас и ты тоже оставляешь меня одну, предаешь мою веру. Я ведь прошу совсем немного.

- Перестань, куколка. Ничего страшного не произошло. Не становись такой занудой. - Я грустно ухмыляюсь. Ну вот, я снова куколка, снова просто игрушка. - Ты поедешь с нами? - В твоих глазах я вижу искреннюю просьбу, но сейчас я не в силах делать услуги, слишком разочарованная твоим поведением, поэтому молча мотаю головой из стороны в сторону, разворачиваюсь и ухожу, стирая с щек соленые капли слез...

***

Я больше не думаю о Рождестве, не строю планы. Тебя, Ребекки, Финна и Кола нет уже четыре часа, за это время я успела выплакать все слезы - может и необоснованные, но от этого не менее горькие.

Сейчас я старательно тру мокрой тканью стену, пытаясь смыть кровавую картину, нарисованную на ней. Мои усилия столь отчаянны, что я то и дело сдираю костяшки пальцев до крови и зло шиплю, потому что моя кровь тоже пачкает белую поверхность, хотя раны и затягиваются моментально.

- Нужно было начинать сверху. - Я резко выпрямляюсь, разворачиваюсь, совсем позабыв, что я в доме не одна. Элайджа неспешно спускается по лестнице, все такой же образец сдержанности и элегантности, как и несколько лет назад в Мистик Фолс. Он не поехал по магазинам, я слышала, как Ребекка говорила, что он просто заказал себе привычные для себя костюмы. Ему ведь легче, он пропустил не так много. Но я прогоняю эти мысли, перевожу взгляд на стену и чертыхаюсь сквозь зубы. На уровне глаз все еще кровавые символы, в то время как стену ниже я уже отмыла. Как я могла быть такой дурой? Я зло макаю ткань в какую-ту миску, чувствуя себя глубоко несчастной. Не так я представляла себе этот день. Я яростно провожу по стене и, конечно же, снова сдираю кожу на запястье об шероховатую поверхность. - Давай-ка я.

- Что? О, нет! - Я испуганно дергаюсь от руки, протянутой Элайджей, недоверчиво посматривая на него. Великий древний в костюме собирается возиться с тряпкой и тазиком? Очень смешно.

- Я ведь не спрашиваю, Кэролайн. Давай сюда, я доделаю сам. Во-первых, это моя сестра художник-недоучка, во-вторых, ты, уж извини, но ты делаешь все неправильно, а, в-третьих, нет ничего удивительного, что я предлагаю свою помощь. - За время своей тирады Элайджа успел снять пиджак, аккуратно повесить его на спинку единственного уцелевшего стула, закатить рукава белоснежной рубашки и забрать ткань из моих рук. Я только удивленно смотрю, с каким достоинством, как будто это не половая тряпка, а шелковая накидка, твой брат аккуратно складывает ее, медленно проводит по стене, удивительно легко стирая кровь.

- Ммм, спасибо. Может давай я внизу... - Я начинаю суетливо тереть особо яркое пятно просто ладонью, но Элайджа легонько отталкивает мою руку.

- Не нужно. Иди, я закончу сам. - И я послушно разворачиваюсь, уходя из этой гостиной, стараясь стереть из памяти красные кровавые зигзаги на белоснежной стене. Кто бы мог подумать, что такой, казалось бы, пустяк, сможет встать между нами?