Я не романтик по натуре. Скорее всего, я рождена для суровой реальности. Слишком рано разбились мои «розовые очки». Может быть вся наша жизнь действительно записана в так называемой «Книге судеб»? Возможно ли, что это все предначертано? Может быть, моё место где-то там, в суровом мире разочарований и лживых лицемеров.
Как там пишут в сентиментальных романах? «Она лежала на его широкой груди, переплетая свою ладонь с его и шепча слова любви»? Я вас умоляю. Мы с Адамсом не пара. И я не чья-то половинка. Это всё бред - легенды о двух частях единого целого. Мы просто два человека. Самостоятельных и целых. Мы лежим на разных половинах кровати, не касаясь друг друга. Чейз - на той, что ближе к окну – моей любимой.
- Можно попросить тебя кое о чем? – говорю я, принимая сидячее положение и ища взглядом старую футболку.
- О чем? – еле слышно спрашивает Чейз, с излишним интересом разглядывая белый потолок.
- Не веди себя больше так.
- Как «так»?
Я резко встаю и поворачиваюсь к парню лицом:
- Словно мы теперь друг другу что-то должны. Словно мы вместе, - я сцепляю пальцы, как будто собираясь сложить руки в замок. – Не надо этого.
Я снова отворачиваюсь и направляюсь в ванную комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. В спальне раздается глухое шуршание. Я оглядываю белоснежные стены, внушительных размеров душевую и тумбочку под раковиной. Моя рука тянется к зубной щетке, чтобы упаковать её. Время приближается к полуночи, пора собирать вещи и уезжать отсюда. Не хочется больше здесь оставаться. Я включаю холодную воду и умываюсь, вытираюсь светло-розовым полотенцем, что лежит на краю раковины, и кидаю его в корзину для белья. Собираю различную косметику и средства по уходу за кожей и волосами, складываю все в приготовленный заранее рюкзак. За спиной раздается щелчок двери.
- Ты что-то хотел? – не оборачиваясь, спрашиваю я, увлеченная сборами.
- Да, - незнакомый низкий голос за спиной заставляет меня резко вытянуться по струнке. – Хотел узнать, когда твой папочка отдаст долги?
Оборачиваясь, я почти на автомате кричу:
- Убирайся из моего дома! – стараюсь, чтобы прозвучало громче. Как в детстве, когда мы дрались с Райаном. Чтобы мама, услышав мои крики, пришла на помощь и отругала моего вредного старшего брата.
Сильным толчком незнакомец припечатывает меня к стене, заставляя взвизгнуть от боли. Предплечьем придавливая мне горло и задирая мою голову вверх, он шепчет мне в лицо:
- Тебе лучше сказать мне правду, дорогуша!
Я смахиваю с раковины стакан, надеясь, что создала достаточно шума. Где Адамс, черт бы его побрал? Или он валяется где-нибудь на полу без сознания, и надеяться мне стоит только на себя?
- Как я могу хоть что-то сказать, - с трудом начинаю я, - когда ты мне вздохнуть не даешь, придурок?
Бандит резко убирает руку, а я падаю на пол, больно отбив колени о кафельный пол, и шумно втягиваю в себя такой необходимый глоток воздуха. Потирая поврежденную шею, я поднимаю голову, запрятав поглубже свой страх:
- Что именно я должна поведать?
Незваный гость хватает меня за плечи и рывком поднимает на ноги, снова прижимая к стене. Но на этот раз, к счастью, не перекрывает доступ к кислороду:
- О том, где обещанные Катнером деньги. О том, как скоро он отдаст свою хваленую фирму в честь долга, - пальцами свободной руки он обводит контур моего лица. Я делаю слабую попытку вырваться из его мертвой хватки.
- Убери грабли! – рычу я и, к своему облегчению, замечаю Чейза подкрадывающегося к рэкетиру сзади.
- А то что? - шепчет громила вдоль моей щеки, царапаю кожу щетиной.
Я, неожиданно для него, самодовольно улыбаюсь и вся преисполняюсь сарказмом и гордостью:
- А не то он оторвет тебе яйца! - мужчина резко оборачивается, ослабляя захват, и в ту же секунду моя коленка целует его пах. – Хотя я и сама могу это сделать!
- Ах ты маленькая шлюшка! – рычит от боли не до конца поверженный враг и отвешивает мне неслабую пощечину. От силы удара я лечу в сторону раковины и, больно приложившись к ней головой, сползаю на пол. Но крик Адамса «Беги!» заставляет меня подняться и практически на четвереньках выползти за пределы поля сражения. За спиной я слышу звуки борьбы и, подлетая к шкафу, обжигаю колени о ковер. Там в груде вещей я нахожу злосчастный правый сапог… Вынув из него пистолет, я снимаю его с предохранителя и молю Бога придать мне меткости. Разворачиваюсь и, пока Адамс отталкивает от себя противника, спускаю курок. Звук выстрела оглушает меня на секунду. Где-то рядом звенит выпавшая гильза, легкий дымок поднимается от дула, а я всё ещё чувствую в плече силу отдачи. Секунды достаточно, чтобы передо мной вся картинка проплыла, словно в замедленной перемотке. Я никогда, до самой смерти, не забуду этот момент. Как пошатнулся сраженный ударом металлического снаряда незнакомец. Как из дырки в его голове стала вытекать кровь, как красные разводы окрасили белоснежную стену моей ванной.
Его лицо почему-то сливается с лицом Сиси, лежащей поперек собственной кровати в красной сорочке. Красной… Весь мир для меня окрасился к красный цвет… Что в подобный момент чувствовал человек, застреливший мою мать?
- Элисон! – голос Чейза кажется неожиданно громким. – Элисон, пошли!
На мою щеку снова обрушивается сокрушительный удар. Я резко вздыхаю, словно выныривая на поверхность из глубины водоема, и снова начинаю соображать.
- Быстро собирай вещи! – кричит Чейз, встряхивая меня за плечи. Мой подбородок ударяется о грудную клетку, и я, находясь в какой-то прострации, киваю. На автомате, но с безумной скоростью спортивного болида, я достаю дорожную сумку из коричневой кожи и начинаю складывать в неё все подряд вещи, не заботясь об аккуратности. Какая к чертям аккуратность? В моей идеальной белоснежной ванной лежит человек, застреленный лично мной!!!
Натянув какие-то джинсы и потеряв в хаосе комнаты бюстгальтер Алекс, я спускаюсь по лестнице с сумкой доверху наполненной хламом. И холодная сталь оружия непривычно холодит поясницу под футболкой….

Зубы отбивают одним им известный ритм, ударяясь о край бокала с чаем. Руки трясутся настолько, что почти заставляют выплеснуться жидкость из отведенной ей тары. А пушистый плед на плечах не может согреть душу и растопить лед, что навсегда там поселился. Голова болит безумно. То ли от удара, то ли от всего пережитого. Да и не все ли равно?
В гостиной семьи Дейл горит свет и стоит угнетающая тишина, повисшая там после подробного рассказа Чейза. Я адекватно говорить не могу. Мы, четверо молодых людей, собранные вместе обстоятельствами, сидим так вот уже с четверть часа. Сидим молча и не сговариваясь думаем об одном. Как так получилось? Как наша, пусть не совсем спокойная, но стабильная и беззаботная жизнь превратилась в… это. Как вся эта кровь и боль проникли в наш замкнутый круг беспечного существования.
- Где ты взяла пистолет и где научилась стрелять? – задает Колин вопросы, которые, я уверена, давно интересуют их всех.
- Где взяла, там уже нет, - слова даются мне с трудом, а голос кажется каким-то не моим. Чужим. Убийственно чужим…. Я покрепче вцепляюсь пальцами в плед.
- Элисон!
- Отцепитесь уже от нее! – прерывает поток нотаций, упреков и укоров Алексис. Её назойливая забота неожиданно радует меня. Сейчас меньше всего на свете мне хотелось что-то объяснять, о чем-то рассказывать и доказывать всем своевременность своих действий. Я дала отпор, и я не жалею. Я наконец-то показала своим преследователям, что могу защитить себя сама. Что я не буду вечно прятаться за спинами своих друзей.
Я буду бороться сама!
Я не слабачка!
Я могу!
- Вы пока разгребите весь этот хлам, - повелительным жестом подруга кивает на груду бумаг на столе. Затем помогает мне подняться и отводит наверх. Заведя меня в спальню, Лекси легонько толкает меня на ту самую кушетку, что столько всего «видела» и «слышала», и сует в руки пачку сигарет. Я избавилась от всех своих вредных привычек… кроме этой. Ведь нельзя избавиться от привычки дышать. Нельзя избавиться от воздуха. А ещё она дает время поразмышлять. Не усиленно лихорадочно думать насчет решения проблемы. А спокойно расслабленно поразмышлять. Найти наилучший выход, а не просто «единственно правильный» или ближайший. Наилучший.
- Доминик.
- Что? – Дейл вздрагивает и поворачивается лицом ко мне. В тишине её голос кажется особенно встревоженным, хотя она и пытается это скрыть. Лекси знает, что меня это раздражает. С тех самых пор она ежедневно ждет моих срывов, а когда они случаются, лихорадочно, но со знанием дела приводим меня в себя. Учитывая все произошедшее со мной и мою расшатанную ЦНС, я должна уже валяться в смирительной рубашке и пускать слюни, накаченная лошадиными дозами транквилизаторов. Но организм включил hard версию пограничного состояния «мне насрать». Я знаю, что все происходящее страшно, отвратительно и ужасно. Но понимаю как-то отдаленно, словно не для себя. А ещё я знаю, что в один момент это спасительное равнодушие будет стоить мне мозгов. Когда-нибудь организм предъявит счет за предоставленные услуги и угробит сам себя.
- В детстве мы с Домиником стреляли по банкам, - поясняю я подруге, отвечая на повисший в воздухе вопрос.
Алексис рассеянно кивает и садится рядом со мной, поджав под себя ноги. Со стороны мы, наверное, выглядим странно. Я со своей непроницаемой маской на лице похожа на сурового старого пса, напряженно вслушивающегося в тишину. А Лекс, словно маленький щенок, внимательно следящий за малейшим движением старшего товарища, готовый по команде ринуться в бой.
- Мне хреново, подруга. Безумно хреново, - я склоняю голову ей на колени, и она с готовностью обнимает меня. Я хватаюсь за её руки, как за последний канат, связывающий меня с реальностью.
- Может… - девушка выразительным жестом щелкает себя по горлу.
- Не поможет, - во мне вдруг поднимается невероятная убежденность в том, что сейчас я должна остаться трезвой, как стеклышко. Возможно, это и спасло нам жизнь в эту ночь. Но кто мог знать, что вслед за моим первым убийством, почти сразу же последует второе? Кто мог знать…