---

---

Я знаю точную дату, когда у нас с Эдвардом в последний раз был секс. Это та же дата, когда много лет назад он сделал мне предложение и та же дата, когда я сказала ему «нет». Я отказываюсь подсчитывать.

Мы всегда все делали шиворот-навыворот. И вот мы снова. Едем в Вашингтон, все наши вещи уже доставлены туда. Переворачиваем всю свою жизнь вверх ногами, и даже не знаем, кто мы друг другу.

Мы любим друг друга.

Мы друзья, которые любят друг друга? Мы друзья, которые спят в одной постели? Мы друзья, которые целуются на диване?

Его голос вмешивается в вихрь моих мыслей.

- О чем ты думаешь?

Я ненавижу этот вопрос. Это нечестный вопрос. Мысли – это личное. Вопросы как этот превращают честных людей в лжецов.

Я поворачиваюсь на сидении, глаза на его профиле.

- О сексе.

- О. – Он не сводит глаз с дороги, его лицо ничего не выдает.

- А что именно о сексе?

- О том, что у нас его вообще нет.

- О.

- Эдвард, мы друзья?

Я наблюдаю за тем, как меркнет его лицо. Я наблюдаю за тем, как оно меркнет, и он не отвечает.

Твою мать.

Он съезжает с автострады в маленьком городишке в округе Марин, и сворачивает на парковку у отеля.

- Я думала, мы собирались ехать до полуночи.

- Да, но я устал вести.

Хорошо.

Он выходит из машины, в руках наши сумки. Я медленно выхожу из машины, дрожа на холодном ночном воздухе. Сожалея о том, что на мне сарафан.

Я вынуждена практически бежать, чтобы догнать его. Мы снимаем номер в причудливом и до нелепости дорогом отеле. Эдвард стоит слишком прямо. Его поза идеальна, плечи расправлены, когда он платит за номер. Он не посмотрит на меня.

Он трижды проводит карточку через щель электронного замка, прежде чем я беру ее у него. Прежде, чем я вытаскиваю ее из его пальцев и открываю дверь в номер. Он пропускает меня вперед, глаза в пол. Мне хочется спросить у него, в чем, черт возьми, проблема.

Дверь захлопывается, пугая меня. И меня отрывают от земли. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг него.

Его губы сминают мои губы. Безжалостно. Непреклонно.

Я изо всех сил отвечаю ему.

Он толкает меня к стене. Сминает меня.

Это вам не поцелуи на диване.

Горячие, влажные губы у моего горла. Тонкая ткань моего сарафана, сжатая в его кулаках. Я чувствую его прямо там. Мои неистовые пальцы возятся с его джинсами. Пытаясь стянуть их. Как раз достаточно.

Первый вдох, который он делает с тех пор, как мы вошли.

Я встречаюсь с его взглядом, диким и необузданным. Я могу лишь кивнуть. И время несется вспять. Он тянет за лямки моего сарафана, обнажая груди. Я все еще дрожу, но не от холода. Руки дразнят, а языки сплетаются.

Вероятность того, что он не хочет меня внезапно кажется смехотворной. Невероятной.

Сарафан у меня на талии. Трусиков нет.

Одного легкого движения бедер к нему навстречу достаточно, чтобы он начал проскальзывать внутрь. Вот когда время останавливается, когда исступление превращается в неторопливые движения. Когда он медленно заполняет меня, почти болезненно, и больше ничего нет. Ничего.

До тех пор, пока он не заполняет меня полностью, и тогда медленные движения прекращаются.

До тех пор, пока я не прикусываю губу с такой силой, что, возможно, до крови. До тех пор, пока он не всасывает ее. То тех пор, пока я не выдыхаю его имя. До тех пор, пока я не распадаюсь на части. До тех пор, пока мы не становимся единым целым. До тех пор, пока мы не соскальзываем на пол.

Иногда разваливаться на части, разлетаться на мелкие осколки, раздавливаться и гореть – это не трагедия. Иногда это все.

Лоб ко лбу, слова между тяжелыми вздохами:

- Нет, Белла, мы не друзья.

Я могу лишь согласно кивнуть.

Мы лежим, потные, слившись в единое целое, все еще почти одетые. Его руки крепко обнимают меня. До тех пор, пока наше дыхание не выравнивается. До тех пор, пока мы не набираемся достаточно смелости, чтобы выпустить друг друга на секунду.

Остатки одежды падают на пол, когда мы забираемся в постель, крепко обнимая друг друга.

Он шепчет мне в рот:
- Ты в порядке?

Я могу лишь поцеловать его.

- Белла, я не совсем так планировал провести нашу первую ночь вместе.

- Эдвард?

- Да?

- Некоторые вещи не нужно планировать.

Он целует мое лицо, натягивая одеяло нам на плечи. Он целует меня в губы до тех пор, когда я больше не могу держать глаза открытыми.

- Я люблю тебя, Эдвард. – Язык заплетается.

- Я знаю.

Я ищу ногами его ноги и держусь, сколько могу, пока не отпускаю его. Пока сон не одолевает меня.

Во сне перемешаны мечты, надежды на будущее и Эдвард.

Я просыпаюсь, когда чувствую, что его пальцы движутся по моему голому бедру. Мои глаза все еще закрыты. Лучший способ пробуждения. Даже если посреди ночи.

Я поворачиваюсь на бок лицом к нему, он целует мои веки. Мои руки ползут вниз по его груди, по животу, его кожа горячая ото сна. До тех пор, пока я не чувствую его в своих руках. И я могу умереть, если сейчас же не возьму его. И, может быть, не я одна.

Обвиваю его ногами.

И он внутри меня. Мои глаза все еще закрыты.

Осторожное и едва ощутимое движение. Слова шепотом, которых я не слышу. Но понимаю. Потому что это и мои слова тоже.

Заставляя меня чувствовать.

Как волны о берег.

Движемся вместе, раскачиваясь, пока руки лениво блуждают по телу. То тех пор, когда я почти там. Мое тело вспоминает его тело. Заявляет на него права. Мое.

И затем я проглатываю его звуки. Его искаженные слова.

Дышим одним воздухом.

И мы нигде, но здесь.

И я задаюсь вопросом: можем ли мы остаться здесь, в этой постели, в этом сонном городе навсегда, забыв обо всем остальном.

Нежные поцелуи на веках до тех пор, пока я не открываю глаза. Ресницы и губы. Ночь окружает нас.

- Привет.

- Привет.

- Белла, поехали домой.

Домой.

К тому времени, как мы приняли душ и оделись, солнце встает. Остаток пути мы едем быстро, стремясь поскорее добраться. Он держит меня за руку. Большим пальцем он рисует маленькие круги на моей коже.

И все мои силы уходят на то, чтобы мыслить здраво. Я жду. Когда все придет к логическому концу. Потому что все слишком хорошо. В нашей жизни такое невозможно. Я гоню прочь эти мысли. Я отталкиваю их. Потому что может быть, в нашей жизни такое возможно. Может быть, возможно.

Глубокой ночью мы стоим на крыльце дома Калленов, держась за руки. Впервые в жизни мы стоим на этом крыльце. Словно родственники, пришедшие на рождественский ужин. За исключением того, что на дворе август. И того, что мы жили здесь.

Он дважды сжимает мою руку. Азбука Морзе.

Нам следовало бы просто войти внутрь вместо того, чтобы разыгрывать спектакль, но входная дверь заперта. Эта дверь никогда не запиралась. Но нет времени паниковать из-за такой ерунды как запертая дверь, которая никогда раньше не запиралась на ключ, потому что она распахивается.

Карлайл стоит на пороге с нервной улыбкой. Он не тот человек, которого я знала в течение десяти лет. Он человек из того дневника. Человек, который был моим отцом. Он стоит перед нами, в его глубоком взгляде неуверенность.

Мне интересно: как долго все мы можем стоять здесь, не говоря ни слова. До тех пор, пока я не обнимаю его. Быстро и неуклюже. Я рада, что больше не вижу его лица. Я пытаюсь сделать шаг назад, бормоча извинения, но он не отпускает меня. Он не отпускает меня, и это хорошо.

Моя рука все еще в руке Эдварда.

- Пап, она никуда не денется. – И Карлайл выпускает меня. Он внимательно смотрит на меня, словно видит впервые за почти тридцать лет. Это чувство взаимно.

Он берет мою маленькую сумку и начинает подниматься по лестнице. Мы молча следуем за ним. Он останавливается в темном коридоре, перед гостевой спальней. Той, где на кровати цветочное покрывало. Он переводит взгляд с меня на Эдварда и обратно.

- Я просто оставлю сумку здесь. А вы приводите себя в порядок. Я приготовлю кофе. Увидимся на кухне. – Он исчезает на лестнице.

Я поворачиваюсь к Эдварду, приподняв брови.

- Ну, это было неловко. Я думала, ты говорил, что сказал ему о нас.

- Да. Я сказал ему. – Он притягивает меня к себе, целуя место между глаз.

- Что именно ты ему сказал?

- Не знаю. Точно не помню.

- Эдвард...

- Что? Что я должен был ему сказать?

- Ты должен был ему сказать... кто мы.

Он наклоняется, пытаясь встретиться со мной взглядом.

- Что именно? Кто мы?

- Мы... мы Белла и Эдвард.

- Белла?

- Да?

- Я думаю, он уже это знает.

Я вздыхаю, прижавшись к нему, и его объятья окружают меня.

Через полчаса мы сидим за кухонным столом, кофейные чашки и неловкие взгляды.

- Я уверен, что у тебя много вопросов. Уверен, что у вас обоих. Боюсь, у меня нет ответов на все, но я очень постараюсь рассказать вам все, что вы хотите знать.

И затем мы сидим. В тишине. Потому что я даже не знаю, с чего начать.

Эдвард сжимает мою руку. Может быть, сегодня обойдемся более легкими вопросами. Я прокашливаюсь.

- Что ты подумал, когда впервые увидел меня в своем доме?

Он смотрит на меня, пытаясь вспомнить или пытаясь решить, что сказать.

- Я подумал… я подумал, что у тебя те же глаза. Твои глаза. Глаза не меняются.

Я чувствую, что моя нижняя губа начинает дрожать.

- Ты привез нас в этот город из-за мамы или из-за Беллы? – В голосе Эдварда слышится неуловимая издевка. Этого достаточно, чтобы я сдержала слезы.

Карлайл смотрит на стол.

- Если честно, не знаю. Я знал, что должен был быть здесь. Я знал, что нам следовало переехать сюда раньше, когда твоя мать еще была жива. Я знал, что она хотела быть похороненной здесь, и я знал, что должен быть там, где она. Я знал, что здесь Белла. Но это все, что я знал.

Мы несколько часов ведем подобный разговор. Собираем картину по кусочкам. До тех пор, пока у меня не начинает болеть голова. И сердце. До тех пор, пока я не остаюсь в большем недоумении, чем была до этого.

Карлайл исчезает в своем кабинете и возвращается с картонной коробкой.

- Думаю, это все с тех времен. У тебя есть ее дневник за первые месяцы после твоего рождения. Я проверил даты на этих дневниках. Я не могу заставить себя читать их. Я не могу заставить себя избавиться от них. – Он ставит коробку на стол передо мной. – Они твои, если ты этого хочешь.

Я киваю и заглядываю под крышку. В коробку со словами.

- Если вы не возражаете, мне нужно немного поспать. Завтра у меня ранняя смена. – Еще один кивок. – Я рад, что ты здесь. – И он уходит с кухни, прежде чем я успеваю хотя бы открыть рот, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

Укол в легкие.

Эдвард забирает тяжелую коробку, и я иду за ним с кухни. Мы выключаем свет, проходя по дому. Пока не добираемся до его старой комнаты.

Он ставит коробку и падает на кровать, сбрасывая ботинки на пол. Совершенно измотанный.

Я стою, глядя на коробку.

- Белла.

- Я просто хочу чуть-чуть почитать.

Он моргает.

- Хорошо.

Я чищу зубы. Я почти жду, что из зеркала его ванной на меня посмотрит отражение меня, подростка.

К тому времени, как я забираюсь в постель, он сопит во сне.

Я держу на коленях один из ее дневников, проводя пальцами по обложке. На первой странице небрежная запись о том месяце, когда родился Эдвард. Почерк портится. Я прижимаюсь к нему и читаю.

29 июня 1981 года

Карлайл не понижает голос в детской, когда думает, что я не слышу. Он не укачивает его. Он не берет его на руки. Он ходит на работу. Он лишь ходит на работу. Я понимаю, что он делает. Я прекрасно это понимаю. Он говорит, что я знала, на что иду, когда выходила за врача. Он отказывается говорить об этом. Он меняет тему. Иногда я смотрю на него и думаю: что случилось с человеком, за которого я вышла, даже, несмотря на то, что я прекрасно знаю, что случилось. Я была там. Я еще не сказала ему. Я не знаю, как ему сказать. Я всегда знала, что хотеть того, чего у меня никогда не будет – это худшая разновидность пытки. Теперь я знаю, что получить то, чего я всегда хотела и понимать, что этого недостаточно – гораздо хуже.

Я перечитываю эти слова. Слова, которые рисуют картину сломленного человека.

Его сделала таким потеря ребенка. Смерть без похорон. Сложно охватить умом тот факт, что этим ребенком была я.

Теплая рука ложится на мой живот.

- Белла, ложись спать.

Я закрываю дневник со словами, прижимаясь к его боку. Но картинка из их жизни по-прежнему не выходит у меня из головы, когда я закрываю глаза. У Эдварда было не такое детство, каким я всегда его представляла. Совершенно не такое.

- Эдвард, кто мы?

Его голос хриплый ото сна:
- Мы Белла и Эдвард.

---

Переводчик: helenforester

Не поленитесь сказать переводчику спасибо

---

Ксанакс¹ – успокоительное.
Психотерапевт² – в оригинале использован термин «grief counselor» - психотерапевт, который помогает пациентам справиться с потерей близких.
Goodwill³ – благотворительная организация.

---

ФОРУМ