Морозное ноябрьское утро. Воздух казался кристально-чистым, свежим и холодным, все вокруг припорошило тонким слоем первого снега, но никто из жителей города не рискнул выходить, покидая теплые гостиные, где топится камин и пахнет горячим чаем. Застыв на месте, я обвела взглядом все вокруг и поняла, как же сильно тосковала по некогда ненавистному Монтпилиеру, его ровным колоннам домишек, маленьким магазинчикам и бетонным набережным по другую сторону Винуски. Сейчас каждая деталь казалась чрезвычайно важной, исполненной воспоминаниями о детстве и юности, которые я провела здесь, совершая ошибки и набивая первые шишки. Насколько я помню, в шестнадцать я считала себя невероятно умной и опытной, а каждое решение казалось единственно верным и настолько судьбоносным, будто от него зависел исход гражданской войны. Жаль, что теперь поздно что-либо исправлять.

В волосах путались кружевные снежинки, медленно тая и превращаясь в остекленевшие капельки воды. Неужели на это хватает и моего слабого тепла? Где-то глубоко в душе начала разгораться слабая искра надежды, и я медленно провела рукой по волнам кучерявившихся волос, мысленно читая молитвы… Нет. Я не почувствовала ни снежного холода, ни влаги, как не чувствовала и порывов ветра, закрадывающегося под куртку. Я потеряла ощущения так давно, что память о них начинала стираться, и вспомнить зной июльского солнца, свежесть весеннего ветра или холод утренней росы казалось невыполнимой задачей, но это не мешало мне мечтать о возвращении ощущений, свойственных живым, каждый день моего заточения. Пусть это было глупостью, мечтать лишь об этом, но груз других невоплотимых в жизнь надежд мог меня просто сломить. Надежда не только придает силы, какие бы страдания не были предречены, но и является тяжелым бременем, которое было мне не под силу.

Оглянувшись, я наконец увидела то, ради чего и рвалась на землю так много лет, и чувство облегчения нахлынуло приятной волной тепла. Кастиэль стоял ко мне спиной, облокотившись о заснеженные перила моста, и разглядывал замерзающую реку, покрывшуюся еще не прочной корочкой льда, отчего-то улыбаясь. Это не было блаженной улыбкой, радостной гримасой, искажающей черты лица, или хитрой ухмылкой. Нет, так могут улыбаться лишь старики, погрузившись в воспоминания о чарующей беззаботности юности, иногда стирая скупую слезинку, медленно ползущую вниз по дряблой щеке, или мечтая о том, что так и не случилось. Пусть его некогда темно-каштановые волосы давно покрылись серебристой сединой, а бледное лицо изборождено глубокими морщинами, словно отсчитывающими прожитые в одиночестве года, мне стоило лишь взглянуть в такие родные синие глаза, чтобы понять – он остался тем же запутавшимся ангелом, лишенным крыльев, что и полстолетия назад.

Тихо подкравшись сзади, словно боясь, что меня заметят, я опустила голову на плечо Каса, обвив руками пояс. Хотелось прижаться, как в былые времена, почувствовать его тепло, ласковые прикосновения любимых рук, сладость истрескавшихся губ, за поцелуй которых я так отчаянно сражалась в свои далекие шестнадцать лет… Всего этого я была беспощадно лишена, сделав выбор, о котором не пожалела ни разу. Я четко знала, что Кастиэль не может видеть меня, не ощущает моего незримого присутствия, не знает, что я наконец смогла прорваться к нему и нахожусь так близко. Его Дженнифер давно умерла, оставив после себя призрачный отголосок, сумевший найти выход только этим холодным ноябрем.

Поморщившись от подступающих слез, я осторожно провела ладонью по щеке моего ангела, а затем легко поцеловала ее, как любила делать это раньше, но сейчас и не надеялась на ответ. Больно, до ужаса больно видеть его таким и не иметь возможности помочь.

Вдруг охрипший мужской голос разрезал воцарившуюся мучительную тишину, заставив меня вздрогнуть:

– Я ждал тебя. Пятьдесят лет ждал мою Дженни.