Появление Джейкоба было для меня, находящейся сейчас в крайне нестабильном состоянии, вызвало лишь раздражение, перестающее в гнев. Как посмел он, неоднократно предавший меня, почти уничтоживший всю мою жизнь, сейчас так спокойно стоять на пороге моего дома и смотреть своими заботливыми черными глазами? Безумно захотелось наорать на этого незванного гостя, а потом швырнуть в него чем-нибудь потяжелее. Но, как только я открыла рот, чтобы выставить Блэка вон, в коридор вышел Эдвард, держа в руках тот самый договор, из-за которого мы и поругались. Усталый малахитовый взгляд несколько мгновений перемещался между мной и Джейкобом, пока Эд не заговорил:
- Белла, ты ждала кого-то? - муж снял очки и потер переносицу. Смерил моего бывшего ничего невыражающим взором и вновь повторил свой вопрос. Я же не знала, что ответить. А что я могла сказать своему нынешнему мужу о своем подростковой любви? О том, что именно она и стала причиной моей длительной депрессии, из которой меня кое-как и смог вытащить отец Эдварда. Знаменитый психотерапевт Карлайл Каллен. Нет, не могла. Поэтому, решив сгладить все острые углы, я неловко улыбнулась мужу и попросила Джейка зайти.
- Это мой старый друг.

Тихо. Больше не было тихо. Отовсюду раздавался пульс.
Биение человеческого сердца.
Прекрасно. Опасно.
Он смежил веки, не помогло.
Шорох сминаемой травы, дыхание и ритм крови.
Пульсация.
Яркая. Завораживающая.
На ладонях одного было машинное масло.
Вновь прислушавшись, Он не мог игнорировать чутье. Идеальное, усовершенствованное за столетия, заменившее острое зрение, чувствительные глаза, по которым солнце резало, как лезвие тонкий пергамент.
Он точно помнил, что Елеазар не должен был придти сегодня. Чего уж греха таить, за мили от него разило духом всевозможных человеческих изобретений, этот странник служил своего рода энциклопедией внешнего мира, пространства, которое незримо перестало существовать в темном, огромном особняке на окраине некогда густонаселенного города. Серый облик мегаполиса стерся, притупился и померк, сменяя одежду состоятельной интеллигенции на небрежный вид бродяги.
У Него не было желания выйти наружу, ни днем, ни ночью. Он превратился в такого же призрака. Он — символ умирающего великана.
И когда в Его мрачном, безмолвном единении появились незнакомцы, люди, это перевернуло все с ног на голову. Даже тишина в обветшалом коридоре казалась зловещей, оглушающей.
Здесь никто не ждал гостей. Особенно непрошеных.
Но их запах приближался, шаги были четкими для зараженных, хотя голосов не слышно.
«Не говорят», - мысленно отметил Он, сливаясь с тьмой стен своего дома. Абсолютная бесшумность синхронных движений мышц тела давала преимущество перед добычей, но Он не собирался нападать. На самом деле, Ему давно не приходилось охотиться. Теплый аромат крови привлекал, нельзя же было кривить душой и отказываться от истинности природы, только если чужаки вторгнуться сюда, Ему придется переступить через собственные принципы. Это угроза, а Он не любил вмешательств со стороны смертных.
Словно почувствовав, чужаки затоптались на месте, а потом Он почуял.
Лаванда, кедр и шафран.
Черные зрачки расширились, тонкие ноздри жадно втянули ночной воздух.
«Невозможно. Исключено».
Ошибки быть не могло: по каменной мраморной коже прошел импульс, болезненный и вместе с тем приятный. Обратившись в слух, Он вновь почуял столь близкую сердцу смесь ароматов, смешанную с пылью заброшенных дорог и бензином.
Движение. Автомобиль. Старый и ржавый.
С Его губ сорвался рык. Чужаки быстро перебежали на другую сторону старой аллеи, Он бросился вверх. Среди гор книг, сорвавшихся испуганными птицами вниз, на проеденные молью ковры и гремучий паркет, Его фигура застыла у плотных штор. Голубая полоса света обожгла глаза цвета агата, и даже это не помешало Ему в мельчайших подробностях рассмотреть лазутчиков. Один крепкий, но прихрамывающий на левую ногу, второй молодой с красноватой кожей. Оба грязные, на разваливающейся колымаге, в которой они и скрылись, а затем отъехали от дома.
Глаза зорко проследили за их исчезновением, и ночь, казалось бы, вошла в прежние права спокойной, безмятежной хозяйки. Она приняла в свои объятия еще одних попутчиков-незнакомцев, недоумевая, отчего же сегодня так много гостей в этом глухом владении.
Шаги ее творения были невесомыми, ток прошел по телу, и Он устремился к двери. Будто приветствуя, страницы книг шуршали, поднимаясь и замирая на долю секунды. Ему не до них.
Пряная смесь запахов усилилась, преодолевая тенью изрытый газон замерзшей травы. Эта тень слилась с другой, отбрасываемой от уличного фонаря, единственно горевшего на всю улицу. Больше никому ненужный, некому освещать путь, и асфальт мрачно крошился под толстыми каблуками.
Кожа, мягкая кожа чемодана.
Он почуял и, распахнув дверь, замер.
Она также прекрасна, неземная, из другого мира, изящная и грациозная.
Черные глаза, подведенные индийским каджалом, наполнились трепетом и облегчением. Да, Она тоже переживала. Тосковала, надеялась, что Он будет рад видеть. Пятно сверху выхватило замысловатые кудри, укрощенные плетениями кос оттенка акажу. Сейчас его называют красным деревом, но Ему нравилось короткое, звучное, французское слово. А Он не может и глаз отвести от хрупкой фигуры, спрятанной за широкой расшитой золотом туникой, на Ней цветы выглядели блекло, Она их затмевала красотой, нежностью, и когда несмело сделала шаг, звон браслетов-монет на ногах и запястьях вернул Его в действительность. Нет, Она не мираж. Настоящая. Наконец-то с ним...

Я слышала, будто судьба каждого человека предопределена. Будто есть высшие, непознанные силы, движущие нас вперед, - к свершениям, или назад, - к зияющей пропасти. Они определяют, с кем тебе быть, в кого влюбиться, а кого ненавидеть. Вы ведь все сами прекрасно осознаете, правда?
На этом моменте я всегда останавливаюсь, спрашивая себя, почему судьба должна быть предугаданной, почему кто-то вправе лишать нас выбора? Я не говорю о бессмысленном мятеже, о честолюбии или других человеческих слабостях, толкающих на отвратительные, жестокие поступки по отношению к ближнему, о том, как быстро стираются границы дозволенного и желаемого. И даже в этом безумии есть то, что я имею в виду.
Свобода.
Есть ли у нас возможность не идти безропотно по жизни, полагаясь на нечто сакральное над головой или в ней самой, а то, что называется свободой выбора? Осознанием и принятием факта, что судьба не есть предугаданная программа, рассчитанная на обезличивание воли? Вы уже, наверняка, задались вопросом: "А чего это она добивается философскими, высокопарными словечками, лежа на раскаленной батарее, в то время как по ее дому бороздят просторы всеобъемлющие зонды? Почему, закусывая губы до крови от обжигающей боли, она пускается в заумные размышления вместо того, чтобы попытаться исправить ситуацию и спастись бегством? Может, потому что она отдалась на волю высшим силам? Поверила, что если и написано на роду погибнуть мученической смертью в девятнадцать, значит можно не сбивать сметану в сливки?"
Возможно, вы правы.
Быть впечатлительной максималисткой в таком возрасте - нормально, но... В моем мире понятие "нормальный" не одно и то же, что и для вас. Именно поэтому я верю, что судьба - это то, что мы есть: наши поступки, слова, действия, события. И если существует предопределение, то я не хочу знать обо всем наперед. Если вы думаете, что, плывя против течения, я страдаю инфантильностью, если каждый мой шаг - это результат стечения заведомо проигранных событий планов фатализма, то я скажу вам честно: это участь других. Не моя.

В моей комнате висит пейзаж, сделанный мамой. Она написала его через год после свадьбы. Тогда ей даже не приходили в голову мысли о беременности, и как она сама рассказывала, на нее нахлынуло небывалое вдохновение. Будучи занятой представительницей общества, она слишком рано бросила рисовать, хотя до встречи с моим отцом ей пророчили славу и успех художника на века вперед. Люди бывают иногда такими наивными...
Но вот ее мягкие пастели забылись на пыльных чердаках при переезде, а затем и кисти с палитрами стали исчезать из кабинета, куда я изредка заглядывала в детстве.
И тут вдруг летним знойным утром она оказалась у чистого холста с таким рвением запечатлеть уходящее буйство красок, раскинувшееся за пределами сада, что очнулась она только к вечеру, когда пейзаж был закончен. Мама сильно удивилась, насколько запечатленное точно передало игру теней на ровном зеленом поле, насколько тонко крылья птиц вырисовывались в небесной лазури и как облака мягко плыли над изнывающими от зноя густыми, хвойными лесами. И где-то за ними томился город, где в пыли стекла и стали неустанно трудился отец.
Наверное, это было последним, что я видела перед тем, как потерять сознание.
Та картина мира, безмятежная, словно отражающая спокойствие счастливых лет жизни семьи, которой больше нет, врезалась в мои мысли прочно, оставляя после себя горько-сладкий вкус червивого яблока.
Мне показалось, что слезы, упавшие на радиатор, низко зашипели.
Этот звук раздался эхом в сенсорных передатчиках внутри белоснежных зондов, похожих на треногу, и в тот момент, когда их жужжание послышалось в опасной близости от меня, я потеряла сознание.