Меня зовут Изабелла, Изабелла Мари Свон. Но мне совсем не нравится мое полное имя, поэтому все мои друзья и близкие зовут меня Беллой.
Во мне нет ничего удивительного и странного, у меня самая обычная внешность, я учусь в самой обычной школе, и успехи в учебе у меня самые обычные. Наверное, я и есть та самая серая масса, которой все мои ровесники пытаются избежать, поэтому красятся в самые разные цвета и одевают немыслимую одежду. Они хотят выделиться, а я — нет. Единственное, что выделяет меня — это моя неуклюжесть. У меня не очень хорошая координация движений, поэтому я не танцую и не играю в подвижные игры.
Среди моих друзей моя способность спотыкаться на ровном месте вошла в пословицу, поэтому никто (в том числе, и я сама) не удивился, когда она только усилилась. А потом начала болеть голова. Я думала, что это всего лишь из-за перемены климата, и все пройдет, как только я обживусь в этом дождливом и сыром Форксе, в который я переехала в середине семестра и где практически всю свою жизнь прожил мой отец Чарли. Потом я думала, что это из-за сильной нагрузки в школе. Конечно, я ничего не говорила Чарли и Рене — моей маме, ведь она такая впечатлительная и так переживает по малейшему поводу, что мне всегда хотелось оградить ее от лишних переживаний, особенно сейчас, когда у ее нового мужа Фила начался сезон в новой команде.
Голова болела все сильнее, но я честно старалась терпеть. Старанно, но теперь моя неуклюжесть разрослась до того, что мне было трудно с закрытыми глазами застегивать пуговицы или дотянуться до выключателя моего торшера, хоть раньше и легко делала и то, и другое. Чарли все чаще стал замечать, что я какая-то вялая и осунувшаяся, но я пыталась убедить себя и его, что это обязательно пройдет. Пока, наконец, я не упала в обморок на химии, и меня не отвели к школьной медсестре, которая велела пройти мне полное обследование, а чтобы я не схитрила, меня без заключения врача не допустят к учебе.
Это было началом моего кошмара. После первого же анализа крови врачи переполошились и отправили меня в Сиэтл — как оказалось, больница в Форксе слишком маленькая, чтобы делать «правильные выводы о моем состоянии», как сказал доктор Максвелл. Чарли настоял на том, чтобы поехать со мной. Я пыталась убедить его, что сама справлюсь, но.... Очень тяжело справиться с диагнозом «злокачественная опухоль головного мозга». Шок. Удар. Почему я? Почему из всех, кто слишком много пил, принимал наркотики, сидел в депрессии и пел эти жуткие песни, смерть выбрала именно меня? Ту, которая за милю держалась от любой опасности и никогда не думала о смерти? Раньше не думала. Теперь мысли о ней практически не покидали меня.
Дальше события напоминали какую-то странную карусель. Память никак не могла восстановить полностью картинку событий, оставляя от нее лишь какие-то странные клочья. Я помню, как сразу постарел Чарли, услышав приговор врачей. Я помню, как плакала Рене, и каким растерянным рядом с ней казался Фил. Я помню сочувствующие лица медсестер, врачей и бесконечные проводки капельниц, горы таблеток, листы анализов, энцефалограмм и кардиограмм. И боль, которая совершенно не хотела покидать меня. От химиотерапии у меня выпадали волосы, и я попросила папу не пускать ко мне ни Джейка, сына друга Чарли — Билли Блэка, ни моих школьных друзей — Майка и Джессику. Мне очень хотелось, чтобы они меня запомнили такой, какой я была до того, как болезнь окончательно изуродует меня.
А потом.... а потом болезнь вдруг стала отступать. Врачи говорили, что это химиотерапия помогла. И мы все воспрянули духом. Рене вновь начала строить планы моего будущего, описывая, как я прекрасно смогу учиться в колледже даже с этим диагнозом; а Чарли пообещал взять меня с собой на рыбалку и отпускать гулять с друзьями до позднего вечера. Они чуть было не поругались о том, с кем из них я буду жить дальше, но доктор Уилсон разрешил их спор, сказав, что для моего организма мрачный климат Форкса полезнее, нежели солнечный и жаркий Джексонвилль.
Я сама поверила в то, что смогу вернуться к нормальной жизни. Ходить в школу, слушать скучные лекции по биологии мистера Брюннера или смотреть фильмы на занятиях по мировой литературе; слушать неумолкаемую болтовню Джессики, репортажи редактора нашей школьной стенгазеты Эрика и милое бахвальство Майка вместе с его попытками пригласить меня на свидание; слушать забавные перепалки Чарли и Билли Блэка за просмотром очередного матча по бейсболу и то, как Джейк рассказывает мне страшные легенды их племени — квилетов....
И у меня почти получилось это. Я встретила Рождество с Чарли и Рене (Филу пришлось срочно уехать); я впервые за многие годы увидела заснеженный Форкс, который вдруг показался мне удивительным сказочным городом. После стерильных и безликих больничных палат это все было похоже на сказку: рождественская елка, которую украшали мы с Рене и Чарли; глупые и поэтому такие милые подарки к Рождеству; Майк с Джессикой, запевшие рождественские гимны у меня под окном, причем Майк безбожно фальшивил, но я была так рада им, что простила бы гораздо большее; и Билли с Джейком, привезшие свой коронный мясной пирог... Рене, устроившая настоящее празднество, просто искрилась счастьем и сияла не меньше, чем наша елка; Чарли улыбался в усы и тихо насвистывал «Джингл беллз», когда думал, что его никто не слышит.
Спустя месяц после рождественских каникул я решила, что окрепла достаточно, чтобы начать посещать школу. И это была моя главная ошибка. На обледеневшей школьной стоянке мой одноклассник Тайлер не справился с управлением своего фургона и врезался в меня. Я помню только предупреждающий перепуганный крик Джессики: «Белла!» - визг тормозов и огромную темную массу, несущуюся на меня с дикой скоростью. Все произошло так быстро, что я не успела ни отскочить в сторону (что совсем не удивительно при моей слабости и неуклюжести), ни даже закричать. А может, все виной было потемнение в глазах и помрачение сознания, которые не переставали преследовать меня..
В себя я пришла только неделю спустя. Для кого-то на моем месте, увешанного капельницами и так плотно укутанного в повязки и гипс, эта авария стала бы жуткой трагедией, которую бы он вспоминал с содроганием всю оставшуюся жизнь. А я... я была бы счастлива, если бы все мои жизненные трагедии закончились этой аварией. Но нет, наверное, кому-то на небесах показалось, что для меня этого слишком мало... Помимо переломов ноги и ребер, пробитого легкого, обнаружилось, что моя опухоль совсем не думала исчезать, более того — метастазы от нее пошли уже в другие органы. Прогноз врачей был неумолим и неотвратим: мне осталось жить от силы три месяца.
Что я почувствовала, когда мне это объявили? Не знаю. Наверное, в первый раз меня напугали так сильно, что я все время подспудно ждала этой смерти. Мне было жаль Рене и Чарли, и даже Фила... Жалела ли я себя? Я не могла себе этого позволить, глядя на то, как страдают мои родители. Жалость к себе мне бы уже не помогла, но еще сильнее выбила бы из колеи тех, кто мне был дорог. И.... я вдруг очень пожалела, что отказалась идти с Майком на рождественский бал в школе. Я не умею и не люблю танцевать, а ту мне вдруг стало впервые действительно жаль, что я от него отказалась...
Все, что было потом, было похоже на странный, липкий и противный сон.
Постепенно и неотвратимо ко мне возвращалась боль. Сначала маленькими укусами и толчками, а затем она стала разростаться до размеров огромного черного кокона, который прочно укрывал меня от внешнего мира. Даже после уколов сильнодействующего обезболивающего я ощущала ее. Мне труднее было воспринимать эту реальность. Стали отказывать зрение и слух, и я уже не могла слушать музыку или читать книги. Когда через кокон боли и странных серых образов в моей голове я вспоминала о том, что раньше я часто проводила свободное время за книгой или с плейром, то мне все больше казалось, что это было не несколько месяцев назад, а в прошлой жизни. Да и жизнь ли у меня сейчас? Через три месяца после аварии, когда врачи радовались тому, что я еще жива, и обещали еще несколько месяцев жизни, я уже знала, что меня нет. Изабеллы Мари Свон больше не было, было лишь маленькое тело, в котором теплились остатки того божественного огня, который горит в каждом создании этого мира. Я этому миру уже не принадлежала. Я уже практически не видела и не слышала его, не ощущала, не понимала и не узнавала даже тех, без кого не представляла своей жизни годом ранее.
В краткий миг просветления я услышала, как медсестра, менявшая очередную капельницу над моей постелью, тихо прошептала:
- Бедное дитя! Когда же Господь Бог избавит тебя от мучений и пошлет своего Ангела Смерти за этой чистой душой?
Неужели есть Ангел Смерти? Если он сможет избавить меня от этой боли и этого существования, то я буду молить его прийти за мной...
И он пришел. Я знала это еще до того, как он вошел в мою палату. Я не слышала ни звука, под его ногами ни скрипнул пол, ни дрогнула занавеска на двери; да и мои органы чувств давно мне не повиновались, но все равно я знала, что он здесь. Последним усилием моего ослабшего тела и измученной воли я заставила себя открыть глаза, горячо молясь Богу, чтобы он в последний раз дал мне увидеть этот мир.
И я увидела его. Хотя нет, сначала я увидела только серебристую дорожку лунного света, лежавшую на полу. Почему я раньше не думала о том, как прекрасен лунный свет, какими удивительным и неповторимым кажется все в его лучах? Может, это лунный свет был виноват в том, что тот, кто стоял в трех шагах от меня, был необычайно, фантастически красив? В тени ночи я не видела, какого цвета у него волосы и как он одет, меня лишь глубоко поразили его черты лица — точеные и правильные, словно из мрамора, и глаза — темные и горящие, как уголья. Подводило меня зрение, или в лунном свете его кожа мерцала удивительным, загадочным блеском?
Я хотела его спросить, почему у него нет крыльев, но вместо этого мой язык выпалил:
- Я ждала тебя. Почему ты так долго не приходил?
Он застыл на месте. Наверное, он не думал, что умирающие иногда проявляют такую прыть. Мне самой вдруг стало стыдно и боязно — а вдруг он уйдет? А вдруг, его нет вообще, и все происходящее — лишь воспаленный образ моего больного мозга? Но тут ангел заговорил:
- Прости, что заставил тебя ждать, но у меня были на то причины.
- А ты.... ты точно настоящий? - Слова давались мне с огромным трудом. - Тогда... забери меня... побыстрее. Я устала.... если бы ты знал... как мне больно....