Возможно ли примириться со своей сущностью?

Когда-то я была человеком, но больше не являлась таковой. От прежнего состояния осталась лишь... оболочка...

Карлайл изменил меня физически.

Ройс и его друзья разрушил меня морально.

Мне говорили, что человеческая память мимолётна и эфемерна, что я забуду многое. Но я помнила. Слишком отчётливо и слишком ясно. И за три прошедших месяца ко мне возвращались воспоминания: подробные, отчётливые, омерзительные.

То, что стёрло моё человеческое сознание, блокируя сам акт насилия, теперь вырывалось из него по крупицам. И я не находила спасения от этих картин, мелькающих перед глазами.

Сжав голову в руках, я пропустила свои шёлковые, мягкие, благоухающие незнакомым, но постепенно становящимся привычным ароматом, волосы. Всё-таки я изменилась. Мои глаза из фиалковых превратились в яркие, рубиновые, пугающие, неподвижные.

Благодаря этим глазам мир заиграл новыми красками.

Я различала многие оттенки, не только всех цветов радуги... больше.

Я могла, застыв в одной позе, не шевелиться часами.

Я не уставала.

Я не спала.

Я не нуждалась в пище, по крайней мере, в человеческой.

Горло болезненно сжалось, когда осушающее мучительное пламя пробежалось вверх от живота до кончика языка.

И я ничего не чувствовала.

Абсолютная пустота.

Ноль.

Двумя этажами ниже, по улице шла семья. Мать и двое детей. Мой рот наполнился ядом. Тело само по себе перестроилось на атаку. Мне. Хотелось. Их. Крови.

Ничего в этом мире не пахло лучше детей. Сладковатый, пряный, терпкий аромат их горячей, бурлящей крови, бегущий по венам, совершающий короткий оборот через пульсирующее сердце и обратно, сводил меня с ума. Они были чистыми... и мне хотелось убивать... чтобы получить доступ к тому, что лишь одной своей ангельской песней возносило меня на Небеса и причиняло адовы муки.

Закрыв глаза, я постаралась не дышать - обычно делая это по инерции, а не по необходимости - не слышать их тонких голосков, что-то спрашивающих у матери, и её спокойных, ласковых ответов. Моё мёртвое, бесполезное сердце сжалось.

Я никогда не узнаю, каково это - быть на её месте. Не почувствую приятный вес крохотного тельца на своих руках, не поцелую шёлк кудрей на маленькой головке, не подтолкну одеяльце, не спою колыбельной.

Сглотнув, я попыталась совладать с собой.

Внезапно, меня обхватили за плечи, удерживая... от чего?

Я распахнула глаза и увидела перед собой Эдварда. Из моего горла непроизвольно вырвалось рычание. Могла ли я когда-то в своей человеческой жизни вообразить, что буду издавать подобные звуки?

Я отвела взгляд от Эдварда.

Каким-то образом я оказалась у окна, готовая... к чему? Броситься на этих беззащитных детей и их мать, лишь только потому, что теперь они - моя пища?

А ведь и я, будучи человеком, могла стать для кого-то лишь средством насыщения.

Выражение лица Эдварда изменилось от серьёзного к сочувствующему.

Мне претила его жалость.

Раздражённо зашипев, я отскочила в другой конец комнаты. Это заняло у меня всего долю секунды. Скорость - ещё одно из моих новых качеств.

- Хватит читать мои мысли, - я вздёрнула подбородок.

- А ты попробуй не думать, - пожал плечами Эдвард, как всегда невозмутимый и отстранённый.

- Уйди, мне не нужна охрана.

- Как ты только что продемонстрировала - нужна. Три месяца - это не срок.

- Для меня срок.

Лёгкий смешок соскользнул с его губ, он повернулся к окну, оглядываясь через плечо.

За стеклом сыпал снег. Медленно утекал февраль.

- Розали, ты пока не понимаешь, о чём говоришь. Для нас не существует понятия времени. Оно статично.

Я ненавидела его за то, что он всегда говорил... правду.

Пожав плечами, я отвернулась и постаралась избавиться от всяких мыслей.

Особенно о мести, которой я так жаждала.

Еле слышный разочарованный вздох Эдварда долетел да моих ушей.

Да... Каждый в моей новой семье был несчастен по своему.