Мир слишком сер и однообразен - безлик. Люди тоже. Они монотонно двигаются по жизни. Спешат куда-то, бегают, суетятся, но это стало настолько рутинно, что тоже потеряло свой лик. Однако когда в мире возникает какое-то яркое пятно, событие: война, лихорадка, глобальное потепление или когда эти однотипные люди встречают яркого человека – картина меняется. Они останавливаются, перестают спешить на долю секунды, а потом бах! И они снова, еще с большей скоростью начинают бежать: от войны, от лихорадки, от глобального потепления или от человека, не такого, как они. Люди трусливые. Люди больные. Людям очень нужна помощь.

Я люблю помогать им. Они всегда сначала робко улыбаются мне, не ожидая участия, затем улыбаются чуть шире, поняв, что мои намерения искренние. И потом говорят: «спасибо, но не надо, я справлюсь». Конечно, вы справитесь. Это ведь не мое дело, не так ли?

Но я не могу. Понимаете, не могу не помочь больному человеку. Не важно, физически ли он болен или морально. Мне очень нужно ему помочь.

Знаете, почему? Потому что тогда я думаю: может, сказав напоследок «спасибо», кто-нибудь поможет и мне?

Потому что я тоже очень больна. Мне тоже очень нужна помощь.

Да, скажете вы, ты эгоистка.
Да, отвечу я вам, но неужели вы – нет?

- Мне не нужна твоя помощь. Вчера было ошибкой. Я…расслабился.

И он не скажет мне «спасибо». И он не захочет меня спасти. А я уже опоздала.
Не успела уйти до того, как полюбила его: больного и измученного маленького мальчика.

Слишком поздно.

***
- Я не могу так больше.

Было утро вторника. Последнего вторника с единственным человеком, которому я была дорога. Сколько усталости и безысходности было в голосе этого замечательного человека!

Я взяла его за руку и тихо сказала:

- Прости. Я такая трусиха.

И встала из-за нашего столика в школьном кафетерии.

В руке Ричарда остался клочок бумаги, исписанный моим мелким убористым почерком. Я до сих пор помню, что написал тогда:

«Прости, Ричард.
Ты спас меня. Ты вытащил меня из темной бездны, в которую я норовила провалиться.
А я не дала тебе взамен ничего. Ни любви, ни ласки.
Я чудовище.
И да. Я люблю его.
Ты встретишь хорошую девушку. Обязательно. У нее будут светлые волосы, похожие на пшеницу в поле, и васильковые глаза. Она будет как ветер.
Такая девушка тебе нужна. Как ветер. Легкая, чтобы ты мог дергать ее за руку, когда она взлетала слишком высоко, а ты бы чувствовал эйфорию, потому что ты смог ее поймать и оставить это чудо себе.
Ты заслуживаешь ее, милый Ричард.
Я хочу твоего счастья.

Белла»

Я хотела сказать все это лично. Но не смогла. Не помогли даже двухчасовые тренировки перед зеркалом. Невыносимо было смотреть ему в глаза, а говорить это, не глядя в глаза, все равно что восхищаться работой художника, одновременно записывая что-то на бумаге.

Вот так мы расстались.

***
Я вернулась домой, скинула пальто, не повесив его привычно на вешалку, а безразлично кинув на диван в гостиной, зная, что Ему это не понравится. Потом быстро взяла кисточки и краски и пошла на веранду, где стоял мой мольберт. Вытащила из кармана смятые листочки и, разгладив их на плетеном столе, начала рисовать.

Я не заметила, как начало смеркаться.
Когда совсем стемнело, так, что вокруг был слышен только стрекот цикад и уханье сов, Эдвард вернулся домой.
Сейчас он скинет пальто, бросив его поверх моего, предварительно приподняв в удивлении брови, возьмет сигарету, разожжет камин и сядет перед огнем. Он всегда так делал по вечерам, возвращаясь с кровью на губах очередной жертвы.

Интересно, как быстро никотин убивает этот солоноватый привкус во рту?

Я снова обратилась в работу.

***
- Я слышал, ты рассталась с милашкой Ричи? – спросил он, когда на рассвете я пошла в свою комнату, чтобы переодеться.

Я остановилась на середине лестницы, смотря на него в щели между перилами.

- Да.

- Почему?

Я нахмурилась.

- Твое ли это дело?

Эдвард прищурился и пристально взглянул на меня. Я не выдержала и отвела взгляд, быстро взлетев по ступенькам.
И да, черт возьми. Я подумала об этом.

Я подумала тогда примерно: «Потому что слишком часто стала думать о тебе, чертов негодяй!»

Я такая дура, не находите?

***
- Тебе не следовало этого делать.

- Не следовало делать чего?

- Влюбляться в меня.

-…

- Это погубит тебя.

Я расхохоталась.

- Возможно, тогда я стану чуть более удачной партией для тебя, Эдвард?

Он подошел ко мне и грубо встряхнул, успокаивая мою истерику.
Я истеричный вампир.

- Мне лучше уехать.

Я перестал смеяться, но не удержалась от счастливой улыбки.
Он хочет уехать. Он хочет уехать, чтобы не погубить меня.

- Ты рада? Так будет лучше, да?

- Тебе не следовало этого делать.

- Чего?

- Привязываться ко мне. Это изменит тебя.

Его лицо вытянулось в недоумении, а потом он явно смутился.
Эдвард Каллен смутился моим словам.

Я вышла из дома, легкой ланью пронесшись к машине.

***
В четверг я вернулась домой поздно, около двенадцати часов ночи. Долго бродила по лесу, а потом, не удержавшись, тихо подкралась к окну комнаты Ричарда. Он лежал на кровати и слушал музыку в плеере. Ричард не спал.

Естественно, как вы успели догадаться, по возвращению меня ждал камин, сигаретный дым и непривычно напряженный Эдвард Каллен.

Я сразу поняла причину его напряжения и порадовалась двум вещам.

Во-первых, я, наконец, понимаю его.
Во-вторых, он напряжен из-за меня. Видите ли, Эдвард не любит перемены. Он так отчаянно хватается за прошлое, за любые мелочи, связывающие его с привычной жизнью, что я никак не вяжусь с этой рутиной

Рутина – это медленная смерть.

Он повернул ко мне голову, и его губы еще плотнее сжались. Я бросила сумку на пол, туда же отправилось пальто, и быстро, но к моей чести, довольно плавно подошла к нему. Подошла и поцеловала. Сама впервые поцеловала его.

Сильные руки тут же легли мне на плечи, грубо отталкивая.

- Нет, - прошептал он, и я подалась назад, тем не менее, оставаясь сидеть на его коленях и не убирая рук с его плеч. Потому что я знала, что невидимая броня трещит по всем фронтам.

Эдвард застонал и через мгновение притянул меня к себе в жадном поцелуе. Он был груб, не пытался что-то строить из себя, а наоборот, обнажал всю свою несовершенность и уродливость в жестоких ласках.

Я подумала тогда, что это начало конца.

Эдвард тяжело вздохнул, простонав мне в губы яростное «нет».
Я улыбнулась и ответила:

- А может, это начало начал?

Мне было больно и радостно в ту ночь. Нет, знаете, я чувствовала эйфорию. Несмотря на то, что он грубо оттягивал мои волосы, сжимал в объятиях так, будто хотел, чтобы мои кости сейчас же хрустнули, брал за запястья, поднимая их над моей головой, чтобы я не могла скользить пальцами по разгоряченной спине, еще больше разрушая его самоконтроль, грубо входил в меня, жалкими попытками пытаясь восстановить свое превосходство, я ощущала во рту вкус победы. Победы над ледяным сердцем этого мальчика.

От него разило дорогими сигаретами. Это было отвратительно прекрасно.

***
Шли дни, которые сменялись неделями, а недели месяцами. Эдвард не любил разговаривать со мной. Когда мы встречались в гостиной по вечерам, – я, возвращаясь с веранды после работы над картиной, он – после очередной охоты или от новой любовницы, - то всегда молчали. Эдвард смотрел на меня, сжав кулаки и стиснув зубы, будто один мой вид вызывал чувство омерзения у него, но потом он притягивал меня к себе и с отчаянным выдохом целовал – в шею, в щеку, в руку, в ключицу, и только иногда в губы. Он брал и брал, выпивал меня всю изнутри, а я отдавала все, что могла, купаясь в своем мазохистском счастье.

- Я хочу чувствовать твой свет в себе. Я хочу пропитаться им.

И я думала, что мой свет сможет освещать нас обоих.
***
Ричард Мэлтон стал проводить все свободное время за учебниками – готовился к досрочной сдаче экзаменов. Его отец договорился о переводе сына в частный колледж на северо-западе страны. С ним я тоже больше не разговаривала.

Я чувствовала, что все больше и больше утопаю в липкой пустоте (одиночества?.. безысходности?). Тишина окружала меня повсюду, давила на психику, разъедая хрупкие стены моего сознания. Я почти забыла как это – говорить.

Мне просто было не с кем поболтать.

Я начала забывать звук своего голоса, а когда приходилось все же что-то произносить, отвечая, к примеру, на уроке, или шепча тихое «простите» в коридоре, то тяжело было выговаривать слова, будто я теряла навык общения.

Шутка ли, по школьным сочинениям у меня пошли тройки и двойки. У меня, девушки, которая уже восемь десятилетий корячится в этом хреновом водовороте жизни! Мистер Беннет говорил, что от «моих сумасшедших и сумасбродных мыслей» его голова разрывается на части, и он понятия не имеет, какое отношение может иметь весь мой бред к теме «Макбета» или одиннадцатой сонете Шекспира. В моей сумке лежало уже четыре направления в кабинет школьного психолога. Видимо, у меня тогда начался очередной переходный возраст?

Мучалась я в персональной тишине галдящих голосов вокруг.
Мучался Ричард в одиночестве груды учебников.
Мучался Эдвард в…. своей вечной неопределенности?..

Я чувствовала, что мою душу высосали и расстелили на белом ковре, пройдясь по ней пару миллионов раз тяжелыми шагами, так, что истоптанный ковер стал вместе с моей душой одного серого цвета.

***
Как-то раз, поздно вернувшись домой, я не застала его с сигаретой в руке, сидящего перед горящим камином. Сердце съежилось в комок, а холодный ветер прорвался в темную гостиную через незакрытую входную дверь. Дом казался таким безлюдным. Ледяным.

Стало страшно. Не было слышно ничего, ни единого звука, только шелест зимнего ветра в углах. Я задержала дыхание и прислушалась. Из кухни доносился странный звук, как от слабо закрытого крана с водой.

Кап-кап-кап.

Я поспешила на кухню.

На барной стойке (я купила ее только потому, что при человеческой жизни всегда мечтала иметь такую), лежала бутылка красного вина. Через открытое горлышко на пол капали маленькие красные капельки.

В самом темном углу, между стойкой и холодильником, на голом кафеле сидел Эдвард, обхватив колени руками. В этой позе было столько детской незащищенности и уязвимости, что я тут же захотела обнять его и погладить по шелковистым волосам.

Он зачарованно смотрел на капли вина, падающие со стойки на пол, не обращая на меня внимания.

Я сняла туфли и бесшумно опустилась на холодный кафель рядом с ним. Взяла за руку, переплетя наши пальцы, и тоже уставилась на танец вина.

Я тогда решила, что он сломается в третий раз. Откроется, на этот раз не физически, а духовно. Выговорится.

Но, черт возьми, он молчал. Словно меня вообще не существует. Ему было абсолютно все равно, где я сейчас нахожусь.

Он смотрел на вино, понимаете? Эдварду не до меня. Он слишком занят, слишком увлечен.

Я ничуть не интересней этих чертовых багровых капель, пачкающих мой охренительно чистый пол!

И мы продолжали молчать. О, как бы я хотела с кем-нибудь поговорить дольше пары секунд!

Может, сходить к психологу? С ней можно будет поговорить подольше. А потом, наговорив лишнего, и убить.

«Нет, Белла, - говорила я себе, - не позволяй ему сломать тебя! Ты сильнее».

Я буду молчать.

***
Но однажды, на исходе зимы, Эдвард все же ушел. Я поняла это по мертвой тишине дома. Теперь он был не просто ледяным, он стал жутким. Ни единого шороха, ни единого звука.

Я постаралась не паниковать. Он ведь уже исчезал на некоторое время, не так ли? А потом внезапно объявился, когда я охотилась.

И я почти успокоила себя, если бы не одно обстоятельство, окончательно выбившее почву из-под ног.

На подоконнике в его комнате лежала пачка сигарет и кинжал отца Эдварда.