Афенадора лежит рядом с Кайусом, проницательный взгляд ее гранатовых глаз сосредоточен на страницах фолианта с огрубевшими краями, покачивающегося на костлявых коленях. Кажется, будто она потерялась в картинках и словах на выцветшем пергаменте, но притворство исчезает, когда его пальцы начинают порхать по серебристой коже, и она прижимается ближе.

Кайус помнит каждый мимолетный оттенок выражения лица супруги, изучив малейшие тонкости, указывающие на смену плоскости горя или радости Афенадоры.

— Ты счастлива, — замечает он, касаясь выемки над ее верхней губой бесцветным пальцами.

Она пожимает тонкими плечами.

— Они больше не ругаются, — кинутый взгляд в сторону покоев Аро и Сульпиции подтверждает тему ее заявления.

— И как долго, думаешь, продлится этот покой?

Что-то скептическое появляется на ее лице, затемняя красоту пеплом сомнения.

— Полтора дня - в лучшем случае, — решает она.

— Бесценно. — Его рот оказывается на изгибе ее шеи, где раньше бился пульс, оставляя там благодарный поцелуй.

— Перестань отвлекать, — настаивает Афенадора. — Я пытаюсь подслушивать.

Он улыбается, и дрожащие, пробивающие до мурашек завывания Джейн достигают его слуха.

— Ты поговоришь с ней? — спрашивает Кайус.

— Я не так близко знакома с Джейн, чтобы утешать ее.

— Ты бы предпочла, чтобы я попытался успокоить ее? — никакой симпатии в его голосе, только обещание неловких слов, которые не в силах собрать разбитое детское сердце.

Во вздохе Афенадоры слышится усталость того, кто посвящает свои дни восстановлению обид и ран, нанесенных небрежной, язвительной сестрой во время любовных игр.



Рассвет окрашивает небо вишневым светом, провожая воркующих голубей со шпилей, а железные колокола звонят величественно и мрачно.

Сульпиция помнит похожее утро, давно оно было, когда любовь была пьяняща, как плескающееся сладкое летнее вино. Причудливое воспоминание, запечатленное в ее сознании яркими, смелыми мазками, ей стыдно за его живость, юную уверенность и безумство.

Ладонь Аро накрывает ее руки с ненужной нежность, словно ему нужен лишь комфорт прикосновения, а не сложное переплетение мыслей. Поцелуй, оставленный на ее губах, приятен, и она позволяет себе момент покоя, затем отстраняется с настороженностью во взгляде.

Есть теперь между ними что-то грубое, неотесанное, связавшее края сожженных мостов, залатавшее их слишком быстро торопливыми руками и сладкими, небрежными словами. Их балет нарушен - механический танец слепых под нестройную музыку.

На мгновение Сульпиция задается вопросом, чувствует ли Аро это гниение, ползущее и касающееся их хрупких связей, перекручивающее их, но спросить не решается.

Руки колеблются с неуклюжестью смертной, когда она заплетает золоченные волосы.



Недели уходят у Сульпиции, чтобы собрать все мужество по кусочкам и войти в когда-то бывшие покои Карлайла. Почему колеблется, сказать не может: ее бывший компаньон скрупулезен, не оставил никаких следов после себя в помещении.

Возможно, она боится тишины, мрачное пространство стало удушающим без детского удивления Карлайла, придававшего мираж и иллюзию света.



Как она и ожидает, пыль покрыла искусно выкованную мебель, скрывая гобелены под легким туманом. Сульпиция оставляет корявые узоры кончиками пальцев и морщится, когда замечает порошкообразный налет на коже. Вечность оставила на ней свой отпечаток, и это небольшое уродство рассеивает все мысли кроме тех, что окрашены аметистовыми мазками тщеславия.

Сульпиция усмехается, разделяя смех с очаровательной девушкой, чье имя и лицо родились давно, чей невинный грех был лишь разлившейся алой гордостью.

Веселье быстро исчезает, и она сворачивается в углу, не обращая внимания на испорченное платье и нарушенную тишину.

Слишком легко поддаться чувствам в могильной безмятежности комнаты забытого любовника, грустить по сшитым мечтам прошлого и настоящего, которого никогда не было. Она позволяет зеркальным осколкам сознания пройтись по заброшенным дорожкам, пейзажам останков и ногтей.

Одиночество потеряло бы свой яд, если бы Дидим была рядом, возможно, осыпая лепестками своей радости, или если бы Афенадора могла говорить с ней, не подбирая осторожно слова. Сульпиция не может вспомнить и дня, когда ее ладони не были бы содранными и красными от вины из-за смерти сестры, и факсимиле Маркуса дергает за плетенье ее мыслей, словно призрак. Другие страдальцы скрываются в тени, ведомые ведьмой с покусанными руками, неровные отпечатки остались там, где сжимались зубы, скрывая завывания.

Агония и память идут теперь, сплетя пальцы, и Сульпиция не хочет считаться с потерей.



Аро находит ее там спустя часы, ее лицо покрыто бесцветными полумесяцами - отголосками неровных ногтей. Садится рядом с ней, не говоря ни слова, и осторожно обнимает ее, останавливая себя в желании убрать ткань и коснуться плоти. На этот раз он позволяет супруге нести бремя своих запятнанных тайн.

Он остается рядом молчаливой и гибкой тенью, лениво играя с позолоченным локоном ее волос, пока Сульпиция таится в его объятиях словно ребенок.

Она не глупа. Знает, о боже, она знает, что между ними простирается бесплодная равнина, покрытая пеплом и солью, но время может возродить зеленую жизнь из развалин.

Аро ничего не говорит, но слова и не нужны, чтобы удерживать призраков в страхе.

Перевод ButterCup
Редактор Lega