12 июля 1881год

Боль во всем теле – первое, что я ощутила, когда сознание мало-помалу вновь возвращалось ко мне. Я полежала еще несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям своего тела. Голова раскалывалась, во рту пересохло, ломило руку и, видимо, было много ушибов.

Досконально изучив свои физические ощущения, не открывая глаз, я перешла к изучению окружающей меня среды. Теплый душный воздух стоял над нагретой землей безо всякого движения. Про себя я отметила чистоту воздуха, отсутствие выхлопных газов и всяких других загрязнителей. Вокруг пахло луговыми травами и свежескошенной травой. До моих ушей доносились звуки деревни – кудахтанье кур, гогот гусей, хрюканье свиней и мычание коров на пастбище, а также фырканье лошадей и скрип телеги. Эти звуки и запахи не спутать ни с чем. Когда я училась в школе, то каждое лето ездила на все три месяца к бабушке в деревню. Поэтому могла с абсолютной точностью сказать, что находилась в деревне.

«Черт, что я здесь делаю? Где Рома и Маша? Вряд ли я в квартире у Ромки…» - закралась мысль в мой мозг.

Я медленно открыла глаза, морщась от боли, стучавшей в висках, но тут же прищурилась от низких косых лучей солнца бьющего мне прямо в глаза. Я обвела взглядом вокруг себя и отметила про себя, что лежу в густой и душистой траве в бескрайнем поле. До самого горизонта, на запад простиралась зеленеющая плодородная нива. На востоке едва виднелись белоснежные низкие хаты с соломенными крышами, огороженные плетнями. Все они утопали в живописных купах деревьев.

Предмет, о который ударилась головой – был небольшой плоский камень. Я отодвинулась от него и застонала сквозь зубы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от боли в кисти руки.

- Очухалась, барышня, - послышался грубый хриплый мужской голос.

Я вздрогнула и, превозмогая боль, перевела взгляд вбок на звук неприятного голоса. Его владельцем оказался мужичина плотного телосложения лет сорока с длинной черной с седыми прожилками бородой. Из-под косм нечесаных волос сверкали маленькие черные глазки, смотрящие на меня с некоторой долей жестокости. На его смуглом обветренном лице было выражение торжества хищника поймавшего свою добычу. Мужик был облачен в холщовые штаны, кирзовые сапоги, серую рубаху и подпоясан широким кожаным ремнем. У меня закралась мысль о том, что в голенище его сапога был нож. В общем, незнакомец имел вид бывалого разбойника.

Он был не один. Рядом с ним стоял еще один мужик – ярко-рыжий, с веснушками на румяных щеках и с жидкой бородкой. Облачен он был также колоритно, и скорее всего, был также вооружен до зубов. На вид он был младше своего напарника, худощавее, ниже ростом, а взгляд его был, как ни странно - простодушным. Его ярко-голубые глаза смотрели на меня с огромным интересом. В этот момент я отчетливо поняла, что влипла. От страха засосало под ложечкой.

- Во что это она обряжена, Митька? – растерянно заметил тенор рыжеволосого мужичка. – Аль что ли заграничное?

- Почем мне знать, Макар, - неприятный голос хрипел и как ножом резал мое ухо. – Кто этих господ поймет. Ходють в исподнем.

Я поморщилась и облизала пересохшие губы. Где-то в глубине души мне стало понятно, что я ударилась головой очень сильно и, возможно, пролежала в поле довольно долго. Здоровой рукой я одернула свою белоснежную льняную рубашку, ставшую серой с отчетливыми зелеными пятнами от травы, и покосилась на свои светло-голубые узкие джинсы и туфли-лодочки на шпильках.

- Где я? – мой голос был таким же хриплым, как и у черноволосого разбойника.

Я осторожно привстала, помогая себе здоровой рукой. Дождавшись, пока головокружение прошло, я медленно села и еще раз обвела глазами мужиков.

- Недалече… село Вишеньковка, - безмятежно отозвался рыжий. – Почитай, шо рядом с Екатеринославом, барышня.

Я сморщилась, как от зубной боли, мгновенно вспомнив о том, как спорила с Ромой и как воспользовалась часами времени. Я обещала вернуться через пару секунд, а провалялась тут полдня. Ромка и Машка там буквально с ума сходят! Я с тревогой огляделась, стараясь увидеть поблескивающий в траве позолоченный корпус. Для верности, даже пошарила здоровой рукой в траве.

Заметив мое движение, черноволосый лениво спросил, улыбаясь мне щербатым ртом:

- Чай, часики ищешь, барышня? Так они у меня. Сразу видно, что ты из благородных господ. Только больно наряд странный, но это ничего…

Он продемонстрировал мне мои часы времени, лежащие в огромной грязной ладони, и радостно оскалился:

- Макар, тащи ее к нам на хату. Будет моей Матрене служанкой!

Рыжий тут же протянул ко мне свои немытые руки с грязными ногтями и потрескавшимися пальцами. Я с отвращением смотрела на подобную антисанитарию, а мои внутренности с силой сжало в ледяной кулак страха.

- НЕТ! Верните мне мои часы! Сейчас же! – твердым голосом, собирая остатки своей решимости и отваги, потребовала я.

Слава Богу, мой голос не дрожал, и говорила я спокойным тоном. Перспектива остаться в девятнадцатом веке пугала меня, и я решила всеми правдами и неправдами забрать у черноволосого мужика часы времени. Поэтому я резво вскочила на ноги и метнулась к раскрытой ладони разбойника, чтобы выхватить часы времени, полностью полагаясь на свою быстроту и ловкость. Оставалось два сантиметра отделяющих часы от моих пальцев, как ладонь сжалась в огромный кулак. Он молниеносно впечатался мне в лицо. Моя голова безвольно дернулась назад, и я упала в густую траву. Черная бездна небытия вновь утащила меня в свои недра.

- У-у-у… Ироды! Пошто барышню-то ударили? - низкий приятный женский голос вывел меня из обморочного состояния.

Как из-за слоя ваты послышались виноватые голоса разбойников Митьки и Макара.

- Так ведь сама она нарвалась…- ныл высокий тенорок рыжего.

- Хотела забрать нашу добычу. Вишь, какие у нее часики! Золотые! Дорогие! Продадим их. Вот завтра утром к ростовщику и зайду, - прохрипел Митька.

- Митрий! А бить-то пошто? А мне теперь изводи на нее мази, чтоб лицо ее залечить, - загремел громкий женский голос на все помещение. – Вон отседа!

- Идем, Макар, - прогудел Митька. – Нам еще к Кузьме сходить надо по делам.

Послышались шаги, скрип половиц под ногами и звук захлопывающейся двери.
Запах трав, треск поленьев в очаге, тепло веявшее от огня – это навевало небывалый уют. Мне было, впервые за весь богатый событиями день, тепло и спокойно, несмотря на то, что для меня все еще был на дворе девятнадцатый век вместо моего родного двадцать первого. Я внутренне спохватилась – Митька продаст завтра часы, и я никогда в жизни не найду их в этой эпохе. Я почувствовала, как желудок судорожно сжался в комок. И в очередной раз почувствовала безотчетную тоску по моим друзьям и сильную досаду на себя, и свою самонадеянность. Затем еще добавилось чувство одиночества и тоска по далекому, еще не существующему в этом веке дому.

С трудом я приоткрыла глаза, и мой затуманенный взгляд наткнулся на невысокую женщину лет под сорок. Ее голова была повязана ярким цветастым платком. На ней была длинная, украшенная вышивкой прямая с запахом юбка из черной плотной ткани, белоснежная сорочка богато вышитая и с пышными рукавами, подкатанными до локтя, которые обнажали ее полные руки. Самым красивым в ее облике - были большие васильковые глаза, обрамленные длинными темными ресницами. Она стояла передо мной с небольшой глиняной миской в руках, видимо ожидая того, как я открою глаза.

- О, очнулась, - ее тон был грубоватым и неласковым. – Выпей-ка, барышня, отвар из моих травок и все пройдет.

Я мотнула головой, игнорируя гул в ушах, и неуверенно обвела вокруг себя взглядом. К моему огромному удивлению - лежала на просторной лежанке и тюфяке набитым мягким сеном. Я неловко дернулась, лоскутное одеяло съехало вбок, и осторожно приподнялась на лежанке.

Хозяйка ловко помогла мне сесть поудобнее, сунула мне в руки миску и не оставалось ничего другого, как подчинится этой женщине.
Ее глаза ощупывали мое лицо пристальным взглядом, пока я пила приятный с мятным привкусом и запахом отвар из различных трав. Женщина сокрушенно прищелкнула языком и неодобрительно покачала головой.

- Ишь, изверги! Поди, милая, чуть не прибил тебя мой Митька?

Я проглотила последнюю каплю отвара и, протягивая женщине миску, прошептала:
- Спасибо… Они отняли мои часы, которые мне нужны… Это единственное, что у меня осталось в этом мире. Это как память…

- Забудь, барышня, о них. Скажи спасибо, что он вовсе тебя не зашиб. Супружник мой очень сильный мужик, - голос женщины смягчился. – Да и разбойником он стал по нужде, а не по своей милости.

- Но мне нужны они, понимаете, - на глазах у меня закипали слезы, а в душе росла паника.

- Приляг, милая барышня, отдохни. А я покуда, что тебе лицо мазью намажу, а то синяки останутся и руку тоже надобно перевязать, - в ее красивый голос был непререкаемым и убаюкивающим.

Возможно это был эффект выпитого отвара, который был как успокоительным и снотворным, но я подчинилась и замолчала. Женщина без суеты отошла в дальний конец комнатки, и мне наконец-то удалось рассмотреть помещение, в котором я лежала – небеленые стены, увешанные пучками трав, гирляндами лука и чеснока, три маленьких окошка занавешенных льняными занавесками, огромная русская печь. Уже слипающимися глазами я смотрела, как она долго рылась в каких-то баночках и горшочках на полках перед печью. Ее низенькая пышная фигура была освещена огнем печи и моему засыпающему воображению хозяйка этого домика была поразительно похожа на ведьму, колдующую что-то со своими снадобьями.

Теплые мягкие руки нежно втирали в мое пострадавшее лицо охлаждающую мазь с весьма неприятным запахом. Убаюкивающий голос жены разбойника звучал уже издалека, и я медленно и верно погружалась в дремоту.

«Надо бы выкрасть часы у спящего Митьки и сбежать отсюда» - это была последняя здравая мысль моего засыпающего сознания.

Я попыталась дернуться из тенет липкой дремы и очистится от нее. Но не могла – несколько слабых попыток стряхнуть с себя сон прошли прахом, мои ноги и руки мне не подчинялись, а тело не хотело двигаться. Чем больше я сопротивлялась, тем сильнее и глубже увязала. Мне ничего не оставалось, как прекратить борьбу, и уснуть глубоким сном.