Edward POV

Мрачный серый день, уже настолько идентичный для середины октября, не застал меня врасплох. Свинцовое небо, крупные капли падающие с неба, которые скапливаются в лужи на асфальте, перемешиваясь со ржавыми листьями под ногами – все это говорило, что сейчас не лучшая пора. Не лучшая пора в моей жизни, которая куда-то утекает, оставляя лишь пустоту и безграничное одиночество. На душе так же мерзко, погано, хочется закричать, проклясть этот жестокий и неразумный мир, а потом отсчитывать секунды своего существования.

Я припарковал машину около невзрачного, но высокого светлого забора, за которым находилось такое же здание. Решетки на окнах создавали ужасающую атмосферу снаружи, но многие даже не подозревали, что внутри все намного страшнее. Люди, бежали отсюда, боясь в скором времени разделить палату со своими больными. Оставались лишь единицы и это несмотря на то, что это была лучшая больница в городе. Еще раз взглянув через окно машины на больницу для душевнобольных я глубоко вздохнул и, выйдя, взбежал по ступенькам.
В здание было довольно светло, и небольшой коридорчик выглядел миловидно, но вот дальше проходить у меня не было особого желания. Девушка за столом регистрации, узнав меня, улыбнулась, но даже эта улыбка была вымучена и очень натянута. Я боюсь представить какого ей каждый день слышать крики больных, которые эхом раздаются по всей больницы. Я нередко сам был свидетелем этого и у меня до сих пор неприятные ощущения, преследующие меня и за пределами здания.

Решительным шагом я направился далее, но знакомый голос окликнул меня, заставляя обернуться. Мне навстречу спешил пожилой врач, следивший за моей матерью, которая уже около месяца лежала здесь. Я не думал, что ее состояние дойдет до той критической точки, что придется обращаться к профессионалам. В то время и мне было тяжело, но я выдержал это испытание, смерился с судьбой моего отца… Его изувеченное и обгорелое тело нашли в лесу. Мама поехала на опознание и после, ей становилось только хуже. Отец знал, что ведет нечестную игру, сыпались записки с угрозами, несколько покушений, но когда стали угрожать нами, то он сдался и, написав пару строк на листке, исчез.
- Мистер, Каллен. Здравствуйте, – мягкий и успокаивающей голос Дэвида Марка, вернул меня в реальность из столь мрачного прошлого. Пожалуй, его голос был именно таким в связи с профессией, ведь агрессией ничего добиться в его деле нельзя. Становилось бы только хуже.
Я пожал протянутую им руку и постарался улыбнуться, насколько это было возможно в моей ситуации.
- Как она? – голос дрогнул. На лбу Дэвида появились морщинки из-за нахмуренного выражения лица.
Он поправил съехавшие очки и, вздохнув, тихо произнес: - Эдвард, Эсми идет на поправку, но все это кажется довольно странным в ее положении. Резкие перемены не предвещают ничего хорошо… - дальше слушать не было смысла. На поправку, это уже хорошо, есть надежда. Маленькая тонкая соломинка, которая стала крепнуть во мне, уверяя все мое существование, что это путь к выздоровлению.

Мы медленно двигались по коридору, разговаривая о моей матери и о других больных, находящихся в этой больнице. В личности не вдавались, ведь эта врачебная тайна, в которую нельзя просвещать каждого желающего. Хотя зная, что у меня за пазухой толстый бумажник я мог узнать все что хотел, но мне это не надо было.
- Эдвард, она вышла. Сегодня изъявила желание прогуляться по больнице, – произнес Дэвид, когда мы остановились напротив палаты Эсми. Я в ответ коротко кивнул и присел на стул, который был прислонен к стенке. Марк последовал моему примеру.
- Если действительно есть шанс, на ее выздоровление, то как скоро я смогу забрать ее домой?
- Эдвард, не торопи события. Я говорил, что все может быть не так просто, как кажется на первый взгляд.
Я начинал злиться. Почему все хотят верить только в плохое? А на улучшения не обращают внимание. Это несправедливо!
- Все будет хорошо, – сквозь зубы процедил я.
- Не тешь себя пустыми надеждами, - он хотел произнести еще что-то, но крик женщины заполнил все коридоры больницы, прорезая слух. Хотелось зажать уши, чтобы не слышать его. Меня утешала только одна мысль, что он не принадлежал моей матери.
В узкий коридорчик влетела запыхавшаяся медсестра, жестикулируя руками и не в силах собрать все свои мысли, чтобы произнести, что именно произошло. Дэвид просто последовал за девушкой.
Мы оказались в женской уборной. Неадекватные личности смотрели в пространство перед собой, невидящим взглядом что-то мыча. Некоторые от увиденного схватились за голову и сидя на полу, раскачивались в разные стороны, пытаясь себя успокоить таким образом. Нашлись и такие кто просто кричал нечеловеческим голосом, пытаясь совершить какую-нибудь глупость с собой. Что могло случиться? Сердце учащенно стучало, как будто вся эта ситуация не предвещало ничего хорошо и для меня.
Я прошел пару шагов и невольно чуть ли не упал. Я не верю, этого не может быть… Я сплю и это просто кошмар…
Эсми лежала в луже собственной крови с черной окровавленной точкой около виска. Дэвид, склонившись над ней проверял пульс, но ее сердце уже остановилось…

Дышать стало тяжелее, кровь в висках пульсировала, отдаваясь эхом во всем теле. Я едва не упал, успев выставить руку к ближайшей стене. Глаза застилала пелена и я уже не различал происходящее вокруг. Только почувствовал, как кто-то, держа за плечи вывел меня из уборной и усадил на стул. Помнил тот стакан с некой жидкостью, который подсунули мне. Как потом дрожащими руками я пытался выпить его содержимое, но перед глазами стояло бездушное тело моей матери. Каким образом у нее оказался пистолет? Как в такой больнице он мог очутится?
В голове всплывали события нескольких дней назад. Эсми постоянно бредила какой-то игрушкой, каким-то рыжим плюшевым медведем, и когда я нашел его дома, то решил, что это путь к ее спасению. Ведь как только он оказался в ее руках, ей полегчало… Но я не подумал об одной вещи – у нас дома всегда было много оружия. Дело отца было рискованным, и лишняя безопасность никогда не мешала. Вот и этот медведь, довольно внушительных размеров, и служил тайником для маленького огнестрельного оружия. Я даже не чувствовал его, когда брал эту игрушку.
В подтверждении моих слов из палаты вышла одна из медсестер, держа опустошенное «тело» медведя, из которого торчал оставшийся синтепон.
- Она не расставалась с медведем ни на минуту, а судя по болезни, то никто и не собирался его отбирать, – я даже не заметил, что рядом со мной сидит Марк, зажав переносицу одной рукой.
- Прости Эдвард, я тебя предупреждал. Но сам не подразумевал, что все так быстро закончится. Соболезную.
Слова, слова, а ничего вернуть нельзя. Нельзя вернуться на пару лет назад и изменить историю моей семьи, которая так стремительно распалась. Я остался один, совсем один…

Капли стекали по моим волосам и продолжали свой путь по лицу, срываясь в пустоту. Я молча стоял у могилы Эсми, смотря на ее черно-белую фотографию. Такой она должна запомнится и мне – улыбающейся, жизнерадостной и счастливой. Но перед глазами до сих пор стояла картина, увиденная мной в уборной. Она прочно засела в памяти, не желая убираться из нее. Сегодня я похоронил еще одного дорого мне человека, но до сознания не доходит смысл происходящего. Хочется слепо верить, что когда я вернусь в дом, он не будет пустым, холодным и чужим, а я услышу голос матери, немного фальшиво подпевающей музыкальному центру. Или увижу серьезное лицо Карлайла, сидящего за своим столом и перебирая бумаги. Но этого не будет, и именно поэтому я бы предпочел все свое время проводить здесь, рядом с ними.
Бессильно присев подле могилы, я возложил несколько лилий - любимых цветов Эсми.
- И ты ушла, оставив меня. Ты, Карлайл… Почему все так несправедливо? За что все это? Вспомни, как все было хорошо еще несколько месяцев назад. Помнишь? Тогда все было иначе. Проще, что ли. Не было проблем, и мы жили спокойной и мирной жизнью. Часто выбирались за город, беря с собой почти всех друзей и знакомых. А помнишь маленькую девочку? Лаванду? Она сегодня плакала. Я не мог на нее смотреть, щемило сердце. Я слабак, что пустил волю слезам. Просто слабак.
Я припал лицом к земле и пытался услышать хоть звук.
- Я знаю, твое сердце больше не будет биться, но я всегда буду помнить тебя и любить. Ты навсегда останешься моей любимой матерью. А разве может что-нибудь измениться в этом плане? Конечно, нет.
Было такое чувство, что из меня вытряхнули душу, сердце и все это происходило ужасно медленно, причиняя невыносимую боль, как будто из меня вырывали все живое раскаленными щипцами. Лишь холодная земля и мелкая морось не позволяли мне сгореть изнутри. Сгореть как феникс, но только без перерождения.