Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [264]
Общее [1688]
Из жизни актеров [1630]
Мини-фанфики [2544]
Кроссовер [681]
Конкурсные работы [5]
Конкурсные работы (НЦ) [0]
Свободное творчество [4846]
Продолжение по Сумеречной саге [1266]
Стихи [2392]
Все люди [15120]
Отдельные персонажи [1455]
Наши переводы [14328]
Альтернатива [9017]
СЛЭШ и НЦ [8962]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [155]
Литературные дуэли [108]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [4352]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [1]
Горячие новости
Топ новостей июля
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Конкурсные фанфики
Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав за июль

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

Крылья
Кирилл Ярцев - вокалист рок-группы «Ярость». В его жизни, казалось, было всё: признание, слава, деньги, толпы фанаток. Но он чертовски устал, не пишет новых песен. Его мучает прошлое и никак не хочет отпускать.
Саша Бельская работает в концертном агентстве, ведет свой блог с каверзными вопросами. Один рабочий вечер после концерта переворачивает ее привычный мир…

Выбор есть всегда
К курортному роману нельзя относиться серьезно? Чувства не могут стать сильными за пару недель? Мужчину, скрасившего отдых, следует поскорее забыть, вернувшись в реальный мир? Чаще всего так и есть… но наше будущее зависит от решений, которые мы принимаем.

Кто ты?
Кто ты, Одетта? Гордая принцесса, о чьём уме и красоте впору слагать легенды? Или сумасшедшая, чья кожа скоро побагровеет от пропитавшей её крови?
Ты давно забыла ответ.

"Разрисованное" Рождество
"Татуировок никогда не бывает слишком много." (с)
Эдвард/Белла

Бойкот Дня святого Валентина
У некоторых девушек возникают трудности с поисками парня, у Беллы же проблема кардинально противоположного характера. Приближается День святого Валентина, и ее потенциальные поклонники затеяли свою игру, в надежде стать ее Валентином. Однако Белла предпочитает веселиться со своей лучшей подругой Элис, и они решают объявить бойкот Дню святого Валентина.

Ищу бету
Начали новую историю и вам необходима бета? Не знаете, к кому обратиться, или стесняетесь — оставьте заявку в теме «Ищу бету».

Ольесс
Скоро будет не важно, из какой семьи он или она, важнее будет, что скрывается за маской надменности, превосходства над другими; может, всё это жеманство показное, нужное лишь для того, чтобы защититься? От других, от самих себя...
Предрассудки - страшная вещь, и от них нужно избавляться, если хочешь жить свободным.

Любовь на массажном столе
Хорошо – она продолжит и сегодня играть свою роль, а он свою. А после они расстанутся навсегда, так и не узнав ничего друг о друге. Разница в возрасте не в её пользу и всё такое. Ведь для него это была всего лишь работа, а для неё… Впрочем, не важно, чем для неё…



А вы знаете?

А вы знаете, что победителей всех премий по фанфикшену на TwilightRussia можно увидеть в ЭТОЙ теме?

А вы знаете, что в ЭТОЙ теме авторы-новички могут обратиться за помощью по вопросам размещения и рекламы фанфиков к бывалым пользователям сайта?

Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Самый ожидаемый вами фильм 2014 года?
1. The Rover
2. Звёздная карта
3. Зильс-Мария
4. Camp X-Ray
Всего ответов: 247
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Художники
Sound & Video ~ Elite Translators
РедКоллегия ~ Write-up
PR campaign ~ Delivery
Проверенные ~ Пользователи
Новички



QR-код PDA-версии



Хостинг изображений



Главная » Статьи » Фанфикшн » Свободное творчество

Фанфик-фест

Песнь, которая тает в тебе

2019-8-21
4
0
Песнь, которая тает в тебе


Категория: Авторские работы. Собственные произведения

Бета: +
Жанр: мистика, романтика, проза
Рейтинг: R
Пейринг: Баан ван дер Крост/Дэлила
Саммари: Откуда взять идею, которая перевернет с ног на голову чужой мир, изменит взгляд человека, ранее тобой не виденного? Баану ван дер Кросту нужно хотя бы что-то. Он готов найти подсказку там, где другие не отважатся сделать шаг. Он напишет величайший роман. Он обязан.
Отношение к критике: положительное, если критика выражена мягко и спокойно.




Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.


Красота обольщает плоть, дабы ей было позволено проникать в душу.
– Симона Вейль

И было создано Творение.
И под Творение было создано идеальное Наполнение.
Мягкое и нежное, кроткое и сильное, темное и гибкое.
Но Творение было ненадежно.
Подвержено оно было всяким сомнениям и переживаниям,
во всем чувствовало оно недостаток свой,
большой и неистощимый, невосполнимый, несовершенный.
Этот голод был древнее чудовищ, обитающих на изнанке мира.
И по сей день Творение находится в поиске –
найдет ли оно когда-либо то, что накормит его сполна,
затопит до краев и хлынет сквозь все мироздание?
– Автор неизвестен


1


Баан ван дер Крост теребил тисненое приглашение на художественную выставку друга. Он прикладывал его к губам, вдыхал девственный аромат бумаги и запах типографской краски, на которые были потрачены взятые взаймы у него же деньги.

Несколько минут он глупо всматривался в мягкую каллиграфию шрифта, переводил мрачный взгляд на конверт из добротной бумаги, напоминающей цветом сливки. Перед ним, забавляясь, мелькнуло эфемерное видение, как крик чайки, как ветер, наполняющий паруса, как пудра, осыпающаяся на скульптурные плечи, – Баан сделал вдох, задерживая его внутри, опуская все ниже и ниже. Он чувствовал легкий бриз вдохновения, аромат пряного дыхания за спиной, но потребность сделать новый вдох схоронила подкрадывающийся намек на душевный подъем, который всегда сопровождался толковыми идеями, а затем превращался в долгие часы работы над черновиками до поздней ночи.

Мужчина встал с низкорослого дивана с обезображенной обшивкой. С той стороны, где лежал ван дер Крост, его ободрали двенадцать диких и вечно голодных котов фрау-арендаторши. Он задумался, на какие, собственно, деньги его приятель открыл выставку, да и в такое короткое время. На протяжении зимы, выдавшейся в этом году сухой, они вдвоем охотились на интуристов и любителей искусства: мороча головы незнакомцам, бойко увлекали их в мир литературы, философии и муз, чтобы прокормиться за чужой счет. И где тот взял картины, тогда как на прошлой неделе клялся больше никогда не касаться кистей и полотна? Предатель, он и есть предатель, как ни прикладывай.

Писатель встал. Только вот зачем? С какой целью? Что он собирался сделать? Ах, да, точно, он собирался дописать произведение, над которым бился несколько месяцев или около того. Однако концовка романа, как рыба с гладкой чешуей, не давалась в руки – выскальзывала, едва он хватался за рыбий хвост.

Косые лучи холодного солнца пробирались в небольшую мансарду, где царил привычно мужской беспорядок: книги в мягких обложках с загнутыми страницами, исписанные заметками листы лежали на всех поверхностях, непотревоженных сонной пылью. Бедная монстера¹ в углу под скатом резко уходящей вниз крыши покоилась давно почившим мертвецом. Здесь пахло старой мебелью и отчаянием. Отчаянием сильней всего.

Баан ван дер Крост прошел к окну, заглядывая в него, как прохожие заглядывают в витрины магазинов, надеясь на аукцион невиданной щедрости. Приглашение жгло ему пальцы, как жгла мимолетная зависть, которую он утопил в море дружбы. Мужчина вновь поднес билет к лицу, еще раз понюхал плотную бумагу и окончательно забыл, о чем хотел написать.

С отрешенным спокойствием Баан поглядел на печатную машинку, измерил взглядом стопку отредактированного материала на заваленном столе. Огладил рукой бутылочно-зеленое бархатное кресло, купленное за бесценок на блошином рынке, и прочел строку из раскрытой на столе книги. Чем он вдохновлялся в последний раз? Сиджон²? Подцепив свой текст, наскоро пробежался по последнему абзацу и ухмыльнулся. Выходило неплохо, может быть чуть гротескно и в стиле викторианской Англии, но неплохо. Неплохо, а значит, он мог бы и лучше. Баан порвал листок, затем другой, и незаметно обрывки незаконченного романа остались лежать у его ног, как сломанные крылья птицы, которая никогда больше не взлетит.

Почувствовав облегчение и вместе с ним вернувшийся голод, он взял куртку из твердого твида, фетровую шляпу, залоснившуюся от частой носки, шарф и вышел из мастерской, ставшей домом, или дома, превратившегося в мастерскую. Писателю, чтобы создавать прекрасное, надо вначале это прекрасное увидеть, прожить, пропустить сквозь сердце, как сквозь призму, а затем передать, расставив многоточия и умножив придыхание великолепия, как в сказочных венецианских декорациях.

Он знал, где найти Лауридсена, цеплявшего знакомых, дежуря у Бурггартена³ или вдоль первого кольца Ринга⁴ в обеденное время. Молодой, приятной наружности художник с глубоко посаженными голубыми глазами умел деликатно приседать на уши. Эш очаровывал метафорическими россказнями и, словно заколдованных, приводил своих жертв в клуб. Обедая за счет новоиспеченного товарища, он успевал уговорить того поставить на скачках или поехать на уикенд в Ниццу, заодно посмотреть ипподром.

Но пройдясь от стоп Гете⁵ мимо парка, где триста видов роз всех сортов и оттенков, как краски в палитре фламандского живописца, спали под сосновыми ветками, ван дер Крост не встретил ни одной души. В животе урчало. Тем утром племянница арендаторши принесла ему одну чашку кофе и булку с маслом – почти все, что он мог позволить себе из оставшихся у фрау запасов.

Глядя сквозь черную решетку, ограждающую парк, писатель не думал ни о чем высоком, он отгонял ностальгию и воспоминания о кринолине юбок матери, запахе ее шипровых духов, который еще долго хранили перчатки и даже рукоятка зонтика из слоновой кости. Нет, он больше не вспоминал об этом, как и не горевал о давно утраченной, разбитой иллюзии зажиточной жизни. Делай что должно, и будь что будет. Мир изменился, как менялся всегда, от начала времен, потому нет резона горевать и сожалеть об утраченном навсегда.

За зданием парламента и спиной богини мудрости, одетой в золото доспехов и мрамор, в ответвлении улицы, что завершалась тупиком, он нашел вход в дом, три этажа которого занимал клуб «Вельветовый канделябр».

Лающий смех и амбре горячих блюд, сигарный дым, въедавшийся веками в вельветовые оттоманки, привели его к нише, где Лауридсен сидел в компании подвыпивших и подобострастно смотрящих художнику в рот собеседников. На нем был новый шелковый галстук и лакированные туфли, сразу отметил Баан ван дер Крост. Мужчина приподнял шляпу указательным пальцем и ухмыльнулся уголком рта, походя на бродягу или разоренного графа. Тот, кто дал бы ему такое описание, был бы не так далек от истины. Пластинка в граммофоне давно сама себя сжевала. Видимо, ее забыли перевернуть или сменить – никто не смел приближаться к богемной шайке без надобности.

– Дружище! Вот кого нам не доставало! – крикнул Лауридсен. Белки глубоко посаженных голубых глаз художника блестели от выпитого, а может от восторга, набиравшего обороты. Он подпрыгнул и бросился к Баану. Крепкое объятие и выдох в лицо, пятна на смятом вороте сказали ван дер Кросту многое. Хотя почему бы Эшу и не праздновать, право дело, раз нашел того, кто оплатит его выставку.

– Здравствуй, Эш.

– Что ты как не родной? – Лауридсен похлопал друга по груди. – Друзья, друзья, представляю вам самого преданного поклонника искусства и эстета нашего века, гениального писателя Баана ван дер Кроста!

Сборище хорошо одетых чиновников и биржевых маклеров – в общем, людей не самого последнего круга – оценивало ван дер Кроста, как новый кулинарный изыск. Он видел такой взгляд прежде, голодный до впечатлений – так смотрят люди, которые лишились самого большого, что есть в жизни, того, ради чего стоит жить вечно. Наслаждения, которое было ощущением жизни. Такие, как эти, переходя черту и становясь машинами, живут за счет эмоций других – они не могут, не умеют или разучились испытывать хотя бы что-то. Душевно и морально несостоятельные.

Пять пар глаз – конечно, не вровень с женскими, ведь у тех взгляд повсюду заинтересованный и оценочный, но с иной подоплекой, – остановились на лице Баана ван дер Кроста. Его выдала не звучная фамилия, но аристократический лоб и острый, словно у ястреба, клюв носа, удлиненные к вискам и абсолютно не нидерландские глаза, которые Баан унаследовал от матери-иностранки.

Он скорее почувствовал, чем понял, что они прониклись к нему и его внешности, отражающей глубоко вросшие в культуру корни, ту неприязнь, которая вырастает из неравенства. И не играет никакой роли, что теперь он обнищавший князек. Титулы и символы нового мира уничтожили наследие прошлого точно так же, как штормовой ветер и приливные волны скрывают прибрежную полосу, чтобы навсегда изменить рельеф каменистого дна. Этим людям понравился лишь его шрам, тянущийся под правым глазом. По их мнению, шрам ставил ван дер Кроста вровень с богатеями, лишившимися души, но сохраняющими видимость тяги к возвышенному, иначе в противном случае, если они не будут эту видимость поддерживать, никто и никогда не доверит им своих денег.

Я могу написать об этом, подумал про себя Баан ван дер Крост и поджал губы, пробуя мысль на вкус. Подобно приемнику, ловящему радиопередачи, писатели настроены на осязание того, что невидимо. Однако перед потемневшими глазами опять лежали сломанные белые перья искалеченного им не дальше часа назад романа.

Как было принято по негласному уговору неимущих и много имеющих, ван дер Кроста приняли за своего, налили коньяка в пузатый бокал и усадили перед блюдом, от которого поднимался соблазняющий пар. За какие-то четверть часа он вырос для них в лучшего писателя из ныне живущих. Именно потому, что был недооцененным и ему могли сказать что угодно, чтобы убедить в уникальности нераспознанного таланта и пообещать мировую славу, стоит только попросить сильных мира сего о протекции.

Один просил написать о нем статью в журнал, другой – сочинить новеллу для любовницы. Мужчина вздохнул – он слышал все это раньше и не единожды, будто все-все думают об одном и том же. Баану ван дер Кросту, как и другим людям, которые живут на поле литературной жатвы, собирая урожай образов со всего, что с ними приключается изо дня в день, хватило свиного шницеля и двух бокалов армянского коньяка, чтобы узнать имена присутствующих, забыть их, изучить кто чем занимается, откуда берет деньги и в чей чулок складывает. Неизвестно, сколько раз его похлопывали по спине или по затылку – этот жест раздражал, равно как и то, что он значил. Как молодой жеребец, которого гладят по холке, он каждый раз скидывал чужое прикосновение. Он знал свое место.

Мимо круглого стола проходили новые люди, и всех знакомых Лауридсен зазывал к себе, словно император веселья. Не выдержав, Баан резко поднялся и, защищаясь, запахнул куртку, пропитавшуюся дымом, скабрезными шутками и запахами еды. Вобрав в карманы чувство сытости, он незамеченным проник в Молчаливую гостиную.

Отступивший голод расслабил писателя, рождая чувство дрейфа среди фантомов, обитающих в его воображении, к которым тянулось пылавшее и тяжело бухавшее сердце. Он утонул в честерфилде⁶ у камина из каррарского мрамора, уже порозовевшего от языков огня. Узник желаний о славе и литературных премиях уснул. Лучшее средство от недовольства – это сон после еды. Разворачиваемые джентльменами страницы газет шуршали голосами его персонажей, в слабом потрескивании дров разом говорили задумки, но в гвалте слов Баан ван дер Крост не мог ничего расслышать.

Из пыли и мечты, тумана и миража Баану явилось видение настолько бесподобное, что у него перехватило дух, сопение на миг затихло. И тут его выдернул из дремы Эш. Старые немцы зашипели и зашикали из своих алтарей – глубоких кресел, освещаемых тусклыми настольными лампами, – как мумии из разоренных гробниц. На языке горчило от сожаления, и ван дер Крост был готов проклясть Лауридсена за то, что тот вытянул его из грез – писатель почти дотянулся, почти раскрыл таинство, запечатанное в мягких пропорциях, округлостях и сгибах, что колыхались в плывущем мареве шифона, окрашенного в оттенки его мечты.

Лауридсен, прыская и похохатывая над стариками, вывел его в темный коридор. Его красивый шелковый галстук в тонкую полоску куда-то пропал, пуговицы сюртука болтались.

– Я напал на золотую жилу, – Черные волосы Эша закрутились на висках, словно бараний пух. Художник горел в лихорадке, то ли от восхищения, то ли от успеха.

– Выдерни мне одну, чтобы отдать долг с прошлой недели, юный Да Винчи.

Запрокинув голову, Эш рассмеялся, показывая ряд белых и ровных зубов. Смех его нарастал. И прекратился на одной ноте так, как если бы никогда не звучал.

– Только между нами.

– Хорошо же они отделали тебя, – покачал головой Баан ван дер Крост, не скрывая намек за приличием.

– Да причем тут они?! – взвился Лауридсен. – Помнишь, я рассказывал тебе за…

Кто-то громко хлопнул дверью уборной в конце коридора. Художник дернулся всем телом, оглядываясь, как вор, которого фараоны застали на месте преступления. Он толкнул Баана в тень, где высился стеллаж с книгами, инкрустированными золотом и серебром.

– Эх, друг, тебе надо было родиться под другой звездой, лет эдак через сто… сто тринадцать? – призадумался художник, поостыв. – Когда издаться может каждый, когда толпы почитателей носят транспаранты и расстилают ковровые дорожки перед гениями пера, собираются в шабаши и воют на луну, чтобы с пляской войти в магические театры.

– Эш, ты бы завязывал с опием или какую дрянь ты там употребляешь. Морфий, нет? На правах, как ты сказал? На правах «преданного» я предупреждаю, что твои извилины скоро склеятся.

– Если бы ты видел то, что видел я…

– И что ты видел? Постой, я сам отвечу.

Лауридсен все с тем же странным блеском в глазах, делавшим его чужим, посмотрел прямо на ван дер Кроста. И тот замолчал – что-то в его друге изменилось неотвратимо. Это смотрело сейчас голубыми глазами Эша на него, на Баана, изнутри художника, будто из расщелины глубиной в бездну. В этом сверхчеловеческом взгляде сквозил интерес и вопрос.

– Хватит ли тебя?.. – пробормотал Эш.

Баан ван дер Крост похолодел и слегка отпрянул от него. Но чисто писательская любознательность, та, которая сгубила кошку, заставила его все-таки остановиться.

Сбросив наваждение, Лауридсен хлопнул себя по низкому лбу. Кажется, в тот момент Баан подумал, что движущееся колесо, представляющее собою мир, застыло во мгле и холоде, пока происходила эта неописуемая сцена.

– Я стольким тебе обязан, – вновь знакомым теплым тоном заговорил Лауридсен. – Есть шершни, которые вечно критикуют, а есть пчелки, готовые помочь. Этот мир не без добрых людей, Баан. И если ты готов попросить о помощи, на твой зов откликнутся. Ведь, посуди сам, никто не знает о том, что ты нуждаешься.

То, что отразилось на лице ван дер Кроста, читалось без труда. Да, он готов попросить друга.

– Мне тоже помогли, – Эш стал прежним, посмотрев на нишу, где продолжался праздник. Тронув писателя за руку, он коротко добавил, жарко дыша на ухо: – ….штрассе.

Сердце Баана ван дер Кроста вновь погнало кровь по жилам, и тело отяжелело, после еды и краткого дневного сна. В удлиненных глазах писателя, в чьем разрезе угадывалась льдисто-горячительная смесь сицилийской и нидерландской крови, появился отблеск надежды, и этот отблеск был далеким эхом дьявольского огня, затаившегося в заговорщицком взгляде художника.

Напоследок Лауридсен крепко обнял друга, как бы напутствуя.

2


Баан ван дер Крост летел по адресу, которым поделился Лауридсен. Он пронесся по двум кварталам до ратуши, обуздав весенние дожди и «Голоса весны» герр Штрауса. Рой метафор сам собой складывался в марокканские арабески. Сейчас он дышал с Веной в едином ритме, едиными лёгкими, ощущая разделенное на двоих дыхание города. Провидение было на его стороне.

В художественном сообществе, куда входил Лауридсен с тех пор, как уехал из Парижа, часто ходили разговоры о дряхлой, как мировая черепаха, старухе. Путешествуя из столицы в столицу, она перевозила с собой лавку редкостных изделий и римский палаццо. Лауридсен описывал ее со слов коллег как женщину, чей возраст не был доподлинно известен. Промышляя торговлей беседами, в культурных слоях она снискала суеверную репутацию: каждый, кого мадам удостаивала вниманием, вскоре становился восходящей звездой, обретая вечную славу и почет.

Эта волшебная пилюля манила Баана ван дер Кроста тем сильнее, чем крепчал северо-восточный ветер, обещая стылый холод. Он запахнул полы куртки покрепче, надвинул шляпу на глаза и зашагал вперед, отбрасывая мысли о сделке с дьяволом, геенне огненной и распятиях, истекающих кровью. Писатель давно не боялся преисподней – тот век, когда людей страшил ад, давно минул.

Нет хуже страданий, чем быть преданным забвению, для того, кто создает нечто из ничего, насущное из сущего. Сгорать в неутолимой страсти зажечь чужие думы и просеять от пыли души, проветрить затхлые погреба плотно закрытых умов. Писать о наболевшем и о том, что отболело в прошлом десятилетии, заявлять о революциях и совершать перевороты силой мысли. Баан ван дер Крост был влюблен в это жестокое искусство, которое дарило наслаждение и лишало его покоя по ночам, пока очередной поворот сюжета не окажется на бумаге – обстоятельно описан и разглажен, чтобы после быть ввязанным в величайший сюжет, в Замысел, который обессмертит его…

Только было одно «но». Такого Замысла у него не было. За этим он и пришел к эксцентричному палаццо, невиданной отделке которого позавидовал бы каталонский выдумщик Гауди. От нервов и предвкушения язык присох к нёбу, и мысли куропатками закружились в вихре. Баан помнил, что жизнь великого человека может оборваться бесславной смертью, что и случилось с архитектором, подарившим истории уникальные произведения зодчего искусства. Но этот факт не остановил ван дер Кроста.

Чуть подрагивающим пальцем писатель нажал на звонок возле парадной двери, убранной позолоченными чугунными завитушками. Подгоняемый нетерпением, он проскользнул в приоткрытую дверь, молясь, чтобы пожилая мадам не обратила внимания на чернила, оставшиеся под его ногтями. Он не мог больше тратить время впустую на раздирающие его сомнения. Промедление для человека творчества – как пытка, сдирающая кожу.

На первом этаже властвовал сумрак, удвоенный свинцовой тенью дня. В ноздри ударил запах фимиама, смешанный с чем-то сладким и завлекающим. При таком количестве людей, сидящих под стенами на каменных скамейках, Баан удивился тишине. Молчание редко нарушалось крысиным шушуканьем сидящих в очереди. Их лица показались не просто знакомыми – он будто знал, что значит родимое пятно на том или ином лице, почему у кого-то отсутствуют передние зубы или облысела круглая, как яйцо, голова, почему на запястьях одной женщины багровели следы от кандалов и словно бы кусочки ржавчины въелись в бледноту кожи.

Никто не запротестовал, когда Баан ван дер Крост прошел к лестнице с белой балюстрадой, шириной от стены до стены, и начал взбираться по ней, как ловец снов. А был он точно во сне, никак иначе это описать нельзя. Уже на вершине монументальной лестницы, растянувшейся и завернувшейся под крутым, неестественным углом, Баан ван дер Крост обернулся. Он понял, где прежде видел этих людей.

Будто кто-то невидимый хлопнул в ладони, занавес поднялся, в горле запершило от плесени и удушья. В воздухе затанцевали вальс пылинки, обрученные со светом, – медленно оседая на волосах и одежде героев неудавшихся произведений писателя. Когда он спохватился, кто они, гомон литературных призраков стих и установилась гробовая тишина – такой тишины не существовало в мире, – любое движение замерло, и только глаза, эти больные, полные слез глаза, несколько десятков глаз смотрели на ван дер Кроста с обескровленных лиц, моля о пощаде и освобождении. Между замершими статуями мистеров и миссис, герр и фрау, джентльменов и леди, мужчина увидел тонкий, не толще листка бумаги, силуэт, вобравший в себя то, что ему, вечно жадному до внимания и поиска идей, было необходимо.

Неужели он сошел с ума?

3


– Мерзкая развалина, ходячий мертвец, – выкрикнул Баан ван дер Крост, швыряя фетровую шляпу на дощатый, скрипящий под его ногами, пол. – Что бы я ни делал… это было напрасно. Он даже не удосужился выслушать!

Он хотел заново проиграть диалог, который состоялся с древним коллекционером, вычислить, где оступился, но был и без того зол на Лауридсена, подарившего ему надежду. Хотя втайне злился на себя, потому что прибегнуть к помощи легендарного собирателя фольклора – вот это было идиотской затеей, а не вера в Эша, делившегося с ним последней порцией гуляша.

Коллекционер был не просто стар, он был развалиной, возраст которой равнялся с Колизеем, и мелочность его уподоблялась величию этого сооружения. Стоило Баану ван дер Кросту переступить порог палаццо, писателю отказали. Высокомерное выражение, с которым произнесли отказ, врезалось в ван дер Кроста на полном ходу, как автомобиль на паровом двигателе.

Сосед снизу, снимающий пять комнат на этаже, включил граммофон. Баану стало тесно от громкости выразительных звуков музыки Эрика Сати, пробирающихся сквозь хлипкие стены. Подкрадывалась ночь, вечная спутница поэтов и влюбленных, холодало. Он сдернул куртку и шарф, поднял шляпу. Где-то в студии сохранилось немного молодого вина, и ван дер Крост собирался выпить то, что у него было, лишь бы стереть из памяти унизительный эпизод.

Вдвойне унизительным эпизод был потому, что в огромном кабинете коллекционера, где пол был оббит металлом и каждый шаг по нему отдавал серебром, за столом, который мог принадлежать Диккенсу, сидела самая прекрасная и изумительная женщина, которую Баан ван дер Крост видел впервые в жизни. Не в нее ли влюбился Эш? Не с этой ли женщины художник писал картины дни и ночи напролет? Баан предчувствовал, что выставка друга всецело посвящена этой загадочной пленнице коллекционера. В ее одежде сочетались муар и тафта, фиалки и золото, розовое вино, растопленные свечи и ежевика. А коллекционер…

Лауридсен мог бы и не придуриваться, воображая коллекционера женщиной. Шутка не задалась. Когда ван дер Крост посмотрел на хозяина палаццо, то увидел белые пятна на темной коже: какая-то странная болезнь поедала старика по кускам – немного здесь, кусочек там. В местах, где хворь прикладывала алчные губы, на коже индуса оставались белесые островки. Баан ван дер Крост не мог не знать, при всей эрудированности, что болезнь эта была не заразная, но, как человеку с усиленным чувством прекрасного, для него чудилось, что витилиго – это смерть, это удар под дых, это бельмо на глазу.

Выпив бокал или два, Баан ван дер Крост успокоился. Собственная полноценность, пусть даже в нищете, может заставить человека чувствовать, что его зло – меньшее, и собственное мелкое зло перенести легче, нежели чужое. Баану стало жаль живущего в драгоценной шкатулке коллекционера, который даже не мог оценить, сколь совершенные вещи окружают его, отражают тень и свет, преломляются от его тела, пораженного болезнью. С другой стороны, старик-индус видел только на один глаз, второй был скрыт за шелковой повязкой, а возраст сделал его зрение слабым, как у новорожденного младенца. Он не видел своей увечности, но это не мешало коллекционеру владеть шедеврами, женщинами и быть тем, за встречу с кем можно пустить душу с молотка.

Хватаясь за последнюю соломинку в буйном водовороте вечно захлестывающих страстей, писатель обещал коллекционеру деньги, которых не имел. Индус поморщил и без того пористый от старости нос. Не глядя на Баана, коллекционер риторически произнес:
– Вы предлагаете мне деньги, я не ослышался? – самое слово «деньги» он прошелестел, будто речь шла не о деньгах, а о блохах на спине его пса. Стоя вполоборота, он не позволял пройти, но еще не прогонял ван дер Кроста.

– Кто? – не смолчал мужчина, подбородком указывая на незнакомку. Утренней зарей она поднялась и распахнула ставни. Старик не двинулся – то ли не расслышав вопроса, то ли не приняв во внимание. Или решив, что Баан изменил тактику.

– Деньги не помогут ни вам, ни мне, молодой человек. Сколько бы их ни было, их всегда мало. В этом их парадокс – мы везде носим с собой навозную кучу денег, но ни кроны⁷ мы с собой не заберем. На белых саванах не шьют карманов.

Тростью с золотым набалдашником изъеденный годами старик закрыл дверь перед носом писателя. Та женщина не посмотрела на него, не обернулась.

Из мыслей Баана ван дер Кроста выдернул осторожный стук в дверь. Или расколовшийся стакан, который он сжимал так сильно, что осколки впились в нежную плоть, покрасневшую от холода. Мужчина поднялся, прошествовал по мертвецам своего убежища – увядшим листьям и обрывкам романа, – в серой от многократной стирки рубашке, без галстука, сел за шаткий стол. Если он продаст печатную машинку, возможно…

Ван дер Крост бросил конверт от пригласительного в керамическую печь на круглых ножках, под которой прогибались доски мансарды. Смел скомканную бумагу и бросил вслед за конвертом. На черновых листах не было ни единого чистого клочка – между строками одного неоконченного произведения, как заведено у марателей, вписаны литеры другого, такого же неоконченного романа. Из щелей по-мартовски задувало. Потерев руки, которые когда-то разобьет ревматизм, Баан ван дер Крост взялся за карандаш, придвигая кресло поближе к столу.

Перед белым, девственным листом он просидел много часов, но что было странным – его мысли наполнялись одними и теми же сравнениями, которые поразили Баана сегодня. Как преступники, наставившие на него дуло пистолета со взведенным курком, мысли и мыслишки, закорючки требовали быть воплощенными в буквах. Тем не менее, ван дер Крост был бессилен. От бесконечной пробы ухватить сачком мысль, писатель уставился на лист, словно пребывая в страхе, что забыл, как писать, забыл, как между собою соединяются буквы и звуки, как они переносятся в иную плоскость и превращаются в текст.

Аккорды меблировочной⁸ музыки теперь доносились с проспекта. Сосед вынес граммофон на балкончик, разливая ненавязчивую мелодию по улицам Вены, которые завоевывали весенние, еще обманчиво-коварные сумерки. Писатель подошел к круглому окну и выглянул сквозь мутное стекло – на нем еще оставались подтеки прошлогодних ливней.

На плоско-раскатанных дорожках, мощенных камнем, показывались первые пары гуляющих. Прямые мужские пальто поверх парадных костюмов шли под руку с платьями, вылитыми пирожными, украшенными кремовыми цветами. Зажглись высокие лбы чугунных фонарей.

Одна из пар заинтриговала Баана ван дер Кроста. В долю мгновения из него выкачали воздух, чтобы наполнить воздушный шар, с которого циркачи будут прыгать прямо на медно-бронзовые канаты, протянутые над городом под шатром вечернего неба. Во взгляде льдисто-нидерландских глаз с удлиненным сицилийским разрезом шевельнулось безумие – та женщина, составляющая часть сокровищ индуса-паралитика, шагала по улице, напротив его дома.

Маленькая мансарда, где жил и творил Баан ван дер Крост, располагалась на верхнем этаже, под самой крышей, оттого он не рассмотрел, был не в состоянии впитать каждую деталь увиденного полностью, узнать – что за мужчина нежно похлопывал незнакомку по предплечью и шествовал так, словно на груди у него красовался орден Святого Георгия Габсбург-Лотарингена. Она же улыбалась, как если бы ее спутник был единственным и самым последним мужчиной во вселенной. От этой улыбки, мягкой растушёванной линии чуть пухлых губ становилось тепло, как от глотка божоле на голодный желудок.

Фиалковое платье обрамляло картину, которой являлась эта дышащая, живая женщина – и любое ее движение, каждый ее жест писатель созерцал как триптих, части которого соединялись тем, что эти действия совершала она. Ван дер Крост скривился от льющейся в окно какофонии – эту женщину и музыку нельзя сравнивать. Одна из них была витальной силой, желанием, светом, а вторая набором символов. Никогда больше он не позволит себе получать удовольствие от музыки и вдохновляться ею.

Индус нигде не маячил. В миг, когда Баан ван дер Крост разрешил себе мысль о том, чтобы выбежать навстречу женщине-тайне, ее спутник поднял голову. Свет фонаря прошелся по аристократичному мужскому лицу, бодреловским зрачкам в нидерландских северо-льдистых глазах с удлиненным сицилийским разрезом. Луч тронул губы и ужасный шрам, который тянулся от правого виска к носу – это мог быть шрам от рапиры, рассекшей кожу, но ван дер Крост знал реальную историю глупого трофея, обезобразившего его.

Писатель беззвучно крикнул…

Рядом с лиловым миражем шел он, сын графа ван дер Кроста, лишенного семейного наследства за союз с безвестной итальянкой, носившей имя Джованьолла.

4


«Все начинается с женщины», вывел крупным, округлым почерком ван дер Крост.

Мужчина покачал головой, пожевывая нижнюю губу, как бывало с ним в творческом порыве, когда он увлекался погоней за смыслом, который вкладывал в узорный рисунок сочетаний. Он зачеркнул последнее. И дописал сверху.

«Все начинается с желания».

Легкое прикосновение к шее напомнило, что он слишком углубился в процесс и надо бы расслабиться, вспомнить, как дышать. Ладан и фиалки, растопленное пламя свечей в церковных нефах и хоровод солнечного света между генуфлекториями¹⁰, усланными красными сидениями, псевдо-барочные лики святых – как осколки одного большого, гигантского панно, то, что видел Баан ван дер Крост, посыпалось на мужчину сверху. Он посочувствовал, что Эш не присоединился к ним, ведь художники знают гораздо четче, как словить в янтаре танец тьмы и света, разрезающий пол Аугустинеркирхе⁹ в это время дня.

Художники могут передать то, что можно увидеть глазами, писателям этого не дано. Но писатели могут передать то, что можно увидеть чувствами. Только писатели знают, где та тонкая, как платиновый волос, грань между истерикой и драмой.

Как перевести на язык, созданный людьми, игру, захватывающую зрение – игру в соблазнение светотени и времени, снятого со стрелок часов на золотой цепочке и расхаживающего с важным видом за спинами гоминидов? Если художники пишут цветы, нежный перламутр и все оттенки молодой травы, то писатели заставляют любовь расцветать, касаясь зыбкого мира многоточиями и запятыми, придыханием междометий.

В церкви Святого Августа Баану ван дер Кросту было хорошо, оставленные здесь молитвы и надежды помогали удерживать силки на подкрадывающихся задумках ровно настолько, чтобы он успел обрисовать их в записной книжке. Его не тревожило соседство с забальзамированными останками императорской семьи. Ему даже нравилось втайне наблюдать за мраморным надгробием, изображающим Нищету и Уродство, которых Милосердие вводило в обитель христианского бога. В мраморе, граните и прочих тоже была звенящая поэзия, которая не могла существовать сама по себе и вне себя. Уплотнившись до камня, поэзия замирала во всем своем блеске – раня прямо в сердце тех, кто был чувствителен к ней.

Женская ручка в перчатке из козлиной кожи томилась на плече ван дер Кроста, отвлекая и успокаивая одновременно. Наклонившись, он запечатлел на ней невесомый поцелуй. Он не хотел оборачиваться, чтобы продлить эфемерное мгновение, прожить его сполна. Им не о чем говорить, кроме чувств, а для чувств не всегда нужны грубо-вытесанные слова. Есть она. Есть он. Она рядом с ним, живая, настоящая, все в том же лиловом шелковом платье, и то, что она рядом, говорит лучше всего остального.

– Еще чуть-чуть, – ответил писатель.

Он скорее угадал, чем увидел ее спокойный кивок. Женщина в лиловом неслышно отошла, и Баан остался один на один с героем своего нового творения.

Он стал описывать сцену, которую они прожили сегодняшним утром. Как и Баан ван дер Крост, главный герой оказался бедным писателем, сочиняющим тексты на заказ для литературных журналов и некрологов. Как и Баан ван дер Крост, его персонаж мечтал об эпохе, когда человек, просыпаясь, может выбирать, кем хочет быть. Его истинная жизнь началась со встречи с женщиной, имя которой никак не могло улечься на языке – он долго вылавливал его, будто сияющую бабочку. Но, боясь утратить общую мысль, просто назвал ее Д.

Женщина в его романе была богатой наследницей, которая не вышла замуж и посвятила себя покровительству над поэтами, была вхожа в высший аристократический свет Англии. Случайное столкновение с писателем, приглашенным в ее салон, разбавило ежедневную скуку, однообразие которой утомляет личностей, у которых есть все, а соответственно, их не снедают размышления о том, как заработать деньги, чем заплатить за арендованное жилье и смогут ли они проснуться на следующий день, если несколько дней кряду не брали крошки в рот.

Д. играла с героем-писателем, осыпала безделушками и питалась восторгом Ванса. Чем дальше пробирался во вступлении мастер ван дер Крост, создавая Ванса, тем больше он ощущал в нем родственную душу. Затем он вовсе пришел к заключению, что описывает себя – наградив героя таким же шрамом на половину лица и убеждениями, которые были привиты ему, рожденному на границе двух разных культур и воспитанному наполовину голландцем, наполовину итальянцем, отчего он не имел места, которое определяло бы его полностью, как герб на геральдическом дереве.

Баан ван дер Крост знал одну простую истину, которую подкинуло ему наблюдение за Дэлилой, принимающей ванную. Чтобы писатель ни создавал, ни творил – будь это жутковатые истории о чуме или идеологические рассказы о будущем, когда население земли будет единым народом, – писатели всегда пишут о себе, разрывая ткань собственного бытия, чтобы из маленьких, мерцающих и пульсирующих лоскутков выплести, выткать что-то еще большее, чем ты сам. Тот, кто творит, навсегда остается жить в своем детище – хочет он того или не хочет, льет слезы вместе со своими детьми, сражается во славу благородных домов или окрыляется созданным им же счастьем. Редко удается создать нечто, чему нет места в тебе самом.

Утренние часы Баан дер Крост приучил себя встречать у медной ванны, заполненной горячей водой. Поднимаясь, завитки душистого пара щекотали его влажностью и теплом. Без смущения и стыда писатель впивался в обнаженное женское тело, перевоплотившееся для него в то, чем становится идол для язычника. Глядя на Дэлилу, он видел молочный шоколад и белые марципаны, в нем просыпался новый голод. И пока женщина-виденье смывала с себя запах, над которым они вместе трудились ночи напролет, Баан читал ей то, что он писал днем.

Упомянутого ритуала ван дер Крост ждал с нетерпением, как лицеист похода в синематограф. Это была излюбленная часть его дня. Вода стекала по гладкой, будто эмаль, и распаренной коже цвета кофе с молоком, капли россыпью алмазов покоились на высокой груди с темными сосками-горошинами и в белоснежных волосах, которые водными змеями мирно облепляли женскую шею и плечи. Она зашлась рокочущим грудным смехом, когда он запоем прочитал абзацы, посвященные ей, и забрызгала его, когда Баан сказал, как назвал героиню своего романа. Дэлила прильнула к нему, завораживая черным, концентрированно-чернильным взглядом, и, потянув с силой, которой он не подозревал в ее руке, за ворот последней чистой рубашки, увлекла в ванную. Сноп искр и водяной фейерверк омыл половину маленькой мансарды под самой крышей здания на углу Флорианигассе и Шлоселльгассе 6.

И спроси у него кто-нибудь, где он черпает вдохновение для того, чтобы постоянно возвращаться к описаниям, посвященным ей, Баан ван дер Крост только пожал бы плечами.

Он не был художником, не умел обращаться с кистями и смешивать краски, но в линиях ее тела он находил историю, создавшую всех: и его, и ее, и Лауридсена, и мир, и войну, и красоту, и смерть. Как зашифрованное послание, спрятанное на теле Дэлилы, писатель находил ключи к правильной постановке фразы. Как настройщик скрипки, закручивал эмоции столько сильно, чтобы крещендо, назревающее тихой, темной грозой в третьей фазе романа о неравных отношениях и необдуманных последствиях выставленной напоказ страсти, сорвало натянутые нотами струны, проливая ягодно-красную кровь.

Стоптанные домашние тапочки бросились врассыпную, одежда мгновенно намокла. Если бы он плыл на корабле, то пал бы жертвой сирены, разбившись о скалы, чтобы прикоснуться к ней пересохшими от жажды губами.

Перекраивая под себя мысли Ванса, очарованного Д. и фривольностью сладкого безумия, писатель возмущался, что дар любви может жить только в ком-то цельном, вне зависимости от обстоятельств – облагодетельствован человек или лишен всего. Баан ван дер Крост осознал, что не приемлет «половинок» и обиженных полутонов. Положив руку на шею Дэлилы, двигаясь в ней и заставляя тайну раскрываться в плеске волн о борт их медно-деревянного корабля, он заставлял ее смотреть ему прямо в душу.

– Мое целое, – шептал он, совершая жертвоприношение во имя мелодии, которая танцевала в нем. Мое целое, целое, целое…

А после, когда Дэлила сидела за шатким столом и расчесывала пальцами кипенные волосы цвета вершин Хеллен-Гебирге¹¹, обернувшись простыней, как римской тогой, –маленькая богиня давно умершего культа на неизвестной земле, – он следил за ней ястребиным взглядом, чтобы каждый ее вздох и грациозный жест отдать своему персонажу, увековечив в повороте головки или постановке шеи, в том, как складывает пальчики Д., слушая о воздушных замках Ванса.

Утаивать ее существование от Лауридсена, который был самым близким другом из ныне живущих, стало его правом. Он столько раз обладал ею, и не мог представить, что Дэлила будет с коварным, женским любопытством слушать другого мужчину, соблазняя одним присутствием. Считая минуты ее сна, в ночной бессоннице он был не в силах представить, что есть те, кто оставят подобную женщину-загадку без внимания, это невозможно и неприемлемо! А потому, пока они хранили в темноте мансарды свои прикосновения и единения, он наслаждался ею и подарком судьбы, приведшим ее к нему, словно сокровищами из пещеры Али-Бабы.

Дни проходили в веренице света, который становился все длиннее после равноденствия. Ночи сокращались. Апрель сделал с природой то, что мужчина делает с женщиной, вынуждая ее расцвести и раскрыться.

На художественной выставке Эша, который за считанные дни обрел популярность среди увядающего света аристократии, и ставшего теперь не просто неизвестным художником, а Эшером Лауридсеном, он появился с тяжелым сердцем. Рубашка под твидовой курткой липла к телу.

В противовес тому, что Баан ван дер Крост ожидал и боялся увидеть – бесконечные вариации Дэлилы, – на картинах Лауридсена крупным планом были изображены чужие лица – бесконечно играющие эмоции. В тот день в музее выставлялся только Эш. И он был взлетающей на небо звездой, затмевающей голод и пресыщенность, которые мучили людей после в свете назревающих событий. Он стал новой иллюзией, и ему были рады как никогда.

Заплывшие жиром затылки, запах скипидара, глаза, что упирались в смотрящего с огромных картин, и перетянутые тканями груши женских тел вызывали у писателя легкую лихорадку. После добровольного заточения в мастерской его окружало слишком много людей и слишком много звуков. По сути, он пришел, чтобы удостовериться, что Дэлила по-прежнему принадлежит только ему. Безраздельно.

Виновник торжества поспешил к ван дер Кросту, едва заметив в гуще парадных фраков. Лауридсен сиял во взятом напрокат фраке, как новая монета, в элегантном галстуке мерцала шпилька с фальшивым бриллиантом. От вида старой твидовой куртки ван дер Кроста, бугрившейся на локтях, в нем зашевелилось что-то неприятное, темное. За два месяца молодой художник отвык от близкого соприкосновения с нуждой, ведь к хорошему привыкают легко.

– Друг мой, страсть к красоте – это истинная страсть, – Лауридсен обнял Баана за плечи. Он удивился тому, как похудел писатель, который никогда не отличался развитой мускулатурой. Сейчас тот превратился в единую жилу или тонкий лист бумаги, на который изливал свои грезы.

– Занимательные лица, – выдавил Баан ван дер Крост, пытаясь сосредоточиться на выставке, но ему то было слишком ярко, то не хватало свежего воздуха. Писатель поднял и опустил полы куртки, пытаясь освежиться.

– Если бы я знал, как тебе затруднительно, я бы сразу пришел, поверь мне..

Баан ван дер Крост хранил молчание. Удушье волком вцепилось ему в самое горло. Подняв на него взгляд, Лауридсен мигом взял друга под локоть и вывел во внутренний дворик музея, усадив под деревом. Двух мужчин окружил густой аромат цветущих в оранжерее ирисов и роз. Лауридсен вернулся в зал, чтобы взять коньяку на столе, где предлагались аперитивы для гостей. Протянутая рука с бокалом для Баана ван дер Кроста подрагивала.

– Выпей, дружище.

Баан ван дер Крост одним глотком осушил пузатый бокал, нагревшийся от руки художника. Рваное дыхание, как воздух из мехов, со свитом вылетало из его рта. Он был белее белого.

– Не знай я тебя, сказал бы, что ты напомнил мне Мари-Анри Бейля, который путешествовал по Италии. В каком году он посетил зеркало Тосканы и ему сделался приступ? – чтобы скрасить неловкость спросил Эш. – В 1816-ом?

– Флоренцию, в 1817-ом, когда Стендаль путешествовал из Милана в Реджио.

Его хриплый голос был напоминанием обо всем, что желал отодвинуть от себя Лауридсен, в особенности теперь, когда его обласкали слава и известность, а заказы сыпались из рога изобилия.

По воле случая выбрав правильную компанию, он оказался на гребне высокой волны, и то, что было позади, теперь мало беспокоило его, как и те, кто остался в прошлом. Кроме Баана ван дер Кроста, у него не было никого – как и писатель, Лауридсен был круглой сиротой. И явное различие, которое бросилось в глаза при встрече с Бааном, жгло его. Прежний друг стал призраком нищеты и нехотя вселял чувство вины за то, что он, Эшер Лауридсен, забыл о нем так же легко, как забывают о боли, о голоде, как только появляются деньги и насыщение. От этого премерзкого чувства художник и захотел уйти.

– Я попрошу поменять освещение и сразу вернусь?! – полуутвердительно спросил он.

Но друг даже не слышал его.

Когда Баан ван дер Крост вернулся домой, он бросился на колени перед Дэлилой, читающей концовку романа. Зарылся в складки платья, которое пахло фиалковым мороженым. Исписанные округлым почерком листы испуганно разлетелись. Шелк холодил горящее лицо.

Она гладила его по голове, убирала волосы со лба, и тонкие пальчики цвета чайного дерева скользили по надбровным дугам, по острым крыльям носа, по резко обозначившимся губам и складкам вокруг рта. Как маленькому ребенку, она помогла ему встать и уложила в кровать. Сняла истоптанные коричневые туфли и заботливо укрыла пледом до самого подбородка, а затем сама легла рядом.

Утро постучалось в запыленные окна мансарды, которую снимал Баан ван дер Крост на углу Флорианигассе и Шлоселльгассе 6, вместе с грохочущим звуком проезжающей под окнами машины.

Ван дер Крост резко поднялся на кровати, отчего закружилась голова и некоторое время предметы в комнате размыто танцевали. На полу и на кровати еще лежали последние листы его романа. Одна из газовых ламп на столе горела с вечера. Он был один.

Не зная, что и думать, писатель обошел мансарду. Сам себе он казался неприкаянным, его смутно тревожило что-то. Мужчина не находил места. Он ощущал слабую прострацию и пустоту, как если бы забыл о чем-то крайне важном. Баан ван дер Крост потрогал свой стол, провел рукой по спинке скрипящего стула и единственного, бутылочно-зеленого кресла, посмотрел на медную ванную рядом с керамической печкой, под которой прогибался дощатый пол.

Полуобезумевшим взглядом ван дер Крост обвел жилище. Ее не было. Ее нет. Она исчезла.

Горе нахлынуло на него. Он горевал сильнее, чем после глупой смерти родителей. Он хотел было сесть в бархатное кресло, но оступился и упал. Баан ван дер Крост просидел на сквозняке несколько часов в слабой надежде еще услышать, как шуршит, подметая доски, ткань фиалкового платья, услышать стук каблучков и учуять запах расплавленных свечей, от которого щекотало в носу. За весь день к нему не зашел ни один человек, никто не постучался, даже племянница фрау-арендаторши не принесла теплой воды и таз, чтобы умыться.

Вечер опустился так же резко, как опустилось на него сегодняшнее утро.

Больше не в силах ждать, Баан ван дер Крост прошел по смятому роману, увидев тело погибшей монстеры, и вышел за дверь. Он несся по улицам Вены, как ветер, почти не разбирая дороги под ногами. Несколько раз он заплутал, но садиться на трамвай, идущий по первому кольцу Ринга, он не стал, он боялся. Если бы он спросил у себя вслух, чего или кого, ван дер Крост не смог бы ответить. Хотя, сам того не понимая, он разговаривал сам с собой, произнося вслух наименования улиц и перекрестков – люди шарахались от него в разные стороны, как от душевнобольного.

Дойдя до эпатажного палаццо, рывком он распахнул двухстворчатую дверь, не нажимая на звонок. На первом этаже было пусто, хоть шаром покати - ни одного посетителя. Но Баана ван дер Кроста это не остановило. Он двинулся дальше, к кабинету, оббитому металлическими шпалерами. Старый индус собирался на прогулку, слегка постукивая себя тростью по ноге. Возле него вилась огромная борзая.

– Это вы, – ван дер Кросту удалось вытолкнуть из себя два слова.

– Со дня на день ждал вас.

Древний старик почтительно улыбнулся и склонил голову, как бы приветствуя его. Открыл ключом кабинет и пригласил визитера внутрь. Казалось, его не напугал и даже не смутил дьявольский огонь в глазах Баана ван дер Кроста. Вместо этого коллекционер провел его к столу из темного дерева, инкрустированному золотом и перламутром под массивной стеклянной панелью. Здесь неуловимо парил аромат фиалок, зажженных свечей, дым от сгорающей древесины и прелой скошенной травы. Будто сына, индус участливо тронул ван дер Кроста за руку, прижатую к груди, которая разрывалась от боли и отчаяния еще большего того, что привело писателя сюда в первый раз. Между двумя Баанами ван дер Кростами, побывавшими в доме коллекционера тогда и сейчас, лежала пустошь длиною от Дуная до Альп.

Разум мужчины исследовал стены кабинета, замечая преломление солнечных копий в окне, мягко трогал скульптуры, гипсовые бюсты в кабинете и, бесспорно, уже притронулся к разгадке величайшей тайны человеческой жизни и смерти. Желание. Все начинается с желания.

– Где она? Где вы ее прячете? Я не сойду с этого места, пока не узнаю, где она, пока не найду ее.

Индус, изъеденный пятнами и временем, развел руками. Коллекционер улыбался, как улыбаются люди, владеющие ключами мудрости и бессмертной жизни. Он налил взъерошенному писателю чай с бергамотом, усадил Баана ван дер Кроста в кресло и подложил подушку под спину. От яркого апрельского света ван дер Крост зажмурился – он не был способен смотреть на индуса и четко видеть одновременно, испытывая адскую боль, схожую с той, какую люди ощущают, вступая лишь на гребни гиблых Тотес-Гебирге.

За спиной старика висела картина три метра на полтора в ширину в изысканной ампирной раме. Он не хотел и заклинал себя не рассматривать ее, чтобы окончательно не потерять рассудок. Но льдистые глаза писателя возвращались к картине и видели ее, куда бы мужчина ни скосил взгляд.

На стене, возле сияющего счастьем и солнцем французского окна, висел портрет загадочной незнакомки в полный рост.

Ее тело – кофе с молоком.

Ее волосы – снежные альпийские вершины.

Ее застывшее в молчаливой покорности лицо было лицом Дэлилы и Д., олицетворением насмешливой кротости того желания, которое наполняет творение, которое наводнило его сполна и даже больше. Почему он не сумел удержать в себе ее великолепия и неограниченности ощущений?

Индус твердой для его возраста рукой подал ван дер Кросту чашку с чаем:
– Как вам понравилась моя идея?

Вечность, с которой падал фарфор, растянулась на тысячелетия…

– Вена,
19 апреля 1906 год


--------------------

Примечания:
1. Монстера – крупное тропическое растение, вечнозелёная лиана с резными листьями.
2. Сиджон, Джон – псевдоним Джона Голсуорси, использованный им для публикации первых произведений.
3. Бурггартен – парк Императорского дворца в Вене.
4. Первое кольцо Ринга, Рингштрассе или Ринг, является крупной улицей в Вене, опоясывающей центральный район, Внутренний Город.
5. Стопы Гёте или памятник Иоганну Вольфгангу Гёте, который изображает сидящего Гёте, расположенный на углу Рингштрассе и Гётегассе; создан в 1900 году.
6. Честерфилд – первый полностью обитый диван в истории дизайна. Считают, что Стэнхоуп, Филип Дормер, 4-й граф Честерфилд, который жил с 1694 по 1773 гг. и умер в возрасте 79 лет, поручил своему производителю мебели создать очень комфортный кожаный диван, сидя на котором в вертикальном положении джентльмен не мог смять одежду .
7. В период с 1892 по 1919 гг. в империи официальной валютой была австро-венгерская крона.
8. Меблировочная музыка – жанр, придуманный эксцентричным французским композитором Эриком Сати (1866-1925 гг.), который создавал музыку как предмет обстановки, используя мелодии Камиля Сен-Санса.
9. Аугустинеркирхе – Церковь Святого Августина в Вене, Внутреннем Городе. Сокровище церкви – 54 серебряные урны с сердцами многих представителей семейства Габсбургов.
10. Генуфлекторий – скамеечка или подушечка для коленопреклонения в католических храмах.
11. Хеллен-Гебирге – северные негостеприимные горные районы Альп с крутыми обрывами и сложными подъемами именуются «адскими» Хеллен-Гебирге.

Источник: https://twilightrussia.ru/forum/350-38217-1
Категория: Свободное творчество | Добавил: fanfictionkonkurs (26.04.2019)
Просмотров: 1065 | Комментарии: 13


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА








Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 13
0
13 MissElen   (03.06.2019 22:56)
Эта история о поиске вдохновения и загадочной музе бедного писателя напомнила мне Блоковскую Незнакомку...



Была ли она реальна? Для него - да! Она как бы сошла с картины старого индуса-коллекционера, почти слепого, обезображенного болезнью, но имеющего острое внутреннее зрение и понимающего нужду писателя. Баан ван дер Крост так в неё поверил, что смог почувствовать физически, плотски, но и вдохновение наполнило его душу и он смог воплотить это в своей книге. Он жил и творил как во сне, а когда наступило пробуждение оно разбило его как фарфоровую чашку...

0
12 робокашка   (31.05.2019 20:50)
Немногим дано увидеть картину (жизни, смерти, творчества, истории человеческой) целиком. Вот старик-индус, видимо, мог, и другим показать тоже мог... Насчёт Дэлилы я сразу подумала, что это галлюцинации самого писателя. Без неё он рождал мёртвых персонажей, с ней - возжелал и загорелся. Каково будет прозревшему Баану? Пережить такую потерю и двигаться дальше? Наверное, это не про него...
Спасибо и удачи в конкурсе!

0
11 Элен159   (31.05.2019 13:22)
Спасибо за работу!!! Мне безумно понравилось вчитываться в строчки, написанные невероятно-красочным языком.
И я все гадала во время чтения, была ли Д. настоящей и живой? Возникло подобное сомнение у меня потому, что ни единого слова от девушки не было произнесено. Конечно же, все можно списать на ее кротость и стеснительность, но как бы не так. Древний старик все же помог молодому писателю, подослав к нему некую эфемерную музу. И получился роман, насквозь пропитанный образом той самой Д. Разве нет?
Как оказалось, помочь можно не только деньгами...
Ведь вдохновение (и такая большая доза) и раскрыла всю глубину таланта писателя. Вернула его на путь, по которому ему нужно было идти.

0
10 partridge   (30.05.2019 16:55)
Сложная работа. Многослойная и многогранная, неверным опиумным туманом проступающая сквозь барочное богатство языка. Рассказ-головоломка. Рассказ-сновидение. Рассказ-притча. О Вечном Мастере и его музе. И не имеет значения имя – Маргарита, Гретхен (о, стопы великого Гёте!) или Дэлила. Мне нравятся такие произведения, которыми Автор заставляет читателя включаться в творческий процесс и с помощью собственного жизненного опыта, ассоциаций и тайных желаний находить между строк собственную трактовку. Лично для меня ключом к пониманию и принятию этого рассказа стал вот этот абзац:
Цитата
…писатели всегда пишут о себе, разрывая ткань собственного бытия, чтобы из маленьких, мерцающих и пульсирующих лоскутков выплести, выткать что-то еще большее, чем ты сам.

Почему-то хочется продолжить мысль: все, что мы читаем (смотрим, слушаем) мы читаем (слушаем, смотрим) о себе и не способны принять ничего другого, кроме того, что уже есть в нас (синонимичная народная мудрость: «Сытый голодного не поймет», синонимичная библейская мудрость: «По вере вашей воздастся вам», медицинская трактовка: «Не пытайся здоровым умом понять ум больной»).
Баан ван дер Крост искал вдохновения в окружающем мире и даже в мире потустороннем. Но все, что ему было нужно, уже было в нем – это его мятежный дух «оживил» картину, сделал своей музой, источником и точкой приложения вдохновения.
Интересно было бы после конкурса узнать, какую идею вкладывал Автор в этот рассказ.
Вообще, рассказ хочется разобрать на цитаты, оформить их в красивые рамочки и вывешивать на своей страничке в социальной сети. Хвастаться красноречием и глубокомыслием :).
И еще один момент не могу не отметить: я просто поражена тем, насколько филигранно история вписана в эпоху. Много раз пыталась поймать Автора несоответствии в мелочах. Например, точно знаю, что шипровые духи были созданы в 1917 году. Как могла ими пахнуть мать главного героя за пару десятков лет до 1906? Ан нет! Гугл говорит, что аромат был известен и ранее, правда не в форме духов, а в форме воды… Радио… Граммофон… Памятник... Одежда… Блюда… Музыка… Все на своих местах! Эта энциклопедичность и игра реального с ирреальным просто очаровали меня.
Спасибо, Автор! От всей души желаю Вам победы!

P.S. Обязательно перечитаю спустя время – ужасно интересно, что я увижу в этом рассказе в следующий раз.

0
9 Noksowl   (27.05.2019 21:49)
Действительно, история, как песнь, приятно звучит и наполняет. happy
Что-то должно быть в жизни прекрасное, отчего бы душа радовалась.)
Подумалось, что Дэлила - муза. Ведь до встречи с ней у Баана никак работа не шла, а когда она появилась в его жизни, то творчество потекло рекой. И именно в ней он черпал вдохновение. happy
Не удивительно, что на картинах друга Крост ее не увидел, ведь муза у каждого своя.)
И покинула она его, когда Баан дописал свой роман. Знал бы... писал бы свой роман длиной в жизнь.)

Это Крост столкнулся с отражением своего творчества, приехав к коллекционеру? У него множество так и не законченных романов, героев которых он встретил у дома коллекционера. Пленница - муза, так как ей не дают возможность реализовать себя. Образ коллекционера - то, что сдерживает его творческое вдохновение. Он так и не завершает, не совершенствует написанное, а просто разрывает в клочья...
И так красиво описана его муза: “В ее одежде сочетались муар и тафта, фиалки и золото, розовое вино, растопленные свечи и ежевика.” Творческий потенциал у него прекрасный.)
Но, вот, коллекционер: “белые пятна на темной коже: какая-то странная болезнь поедала старика по кускам – немного здесь, кусочек там. В местах, где хворь прикладывала алчные губы, на коже индуса оставались белесые островки.” Причины таких явлений в том числе и если не в порядке нервная система, в стрессах. Что у него, определенно, присутствует и выражается в рассеянном внимании, забывчивости…

Баану стало жаль живущего в драгоценной шкатулке коллекционера, который даже не мог оценить, сколь совершенные вещи окружают его, отражают тень и свет, преломляются от его тела, пораженного болезнью. С другой стороны, старик-индус видел только на один глаз, второй был скрыт за шелковой повязкой, а возраст сделал его зрение слабым, как у новорожденного младенца. Он не видел своей увечности, но это не мешало коллекционеру владеть шедеврами, женщинами и быть тем, за встречу с кем можно пустить душу с молотка.
Баан ранее раздумывал, что переносит окружающую жизнь на страницы своих романов, но, видимо, заблуждается, раз видит в отражении коллекционера себя таким, значит не такой Крост и наблюдательный и примечает жизнь вокруг. Или просто мало видел в своей жизни…

мужчина нежно похлопывал незнакомку по предплечью и шествовал так, словно на груди у него красовался орден Святого Георгия Габсбург-Лотарингена
Ну еще и некоторые черты у него имеются, которые не дают ему снизойти до своей музы.) И как только он потянулся к ней, пожелал быть рядом, так и произошло. В паре, прогуливающейся на улице, увидел себя. И в дальнейшем были они вместе... happy

Так как Крост увидел отражение самого себя, посетив коллекционера, то не удивительно, что когда приезжал его друг, то встретила его пожилая женщина. Происходящее в тот момент, касалось только художника. Думаю, если бы Лауридсен подробно рассказал о своем визите к коллекционеру, Кроста многое бы удивило: насколько все отличалось от увиденного им самим.)

Баан увидел “нечто” в глазах друга, поэтому думаю, что девушка не исчезла, а наконец-то они стали полноценно вместе. Едиными Крост и его муза. happy
Неспроста его слова: “– Мое целое, – шептал он, совершая жертвоприношение во имя мелодии, которая танцевала в нем. Мое целое, целое, целое…
Может, дописав свой роман, он стал настоящим писателем. И муза смогла проникнуть в его душу. О чем и сказано в эпиграфе истории.)

Или может это была разовая помощь ему, а дальше ему предстояло творить самому. Так как и герой в оконченном им романе, Ванса = аванс.

Значение у имени Дэлила в том, что присутствует врожденное творческое начало, талант. Еще ее значение - прекрасная соблазнительница. И она действительно покорила его своей красотой. Ее цвета пурпурный, голубой, фиолетовый. Вот и в истории у девушки такого цвета одежда.)

Может и имя писателя тоже что-нибудь значит. Пока не разобралась.)

Спасибо за завораживающую, интересную историю! happy Удачного участия в конкурсе! smile

0
8 FoxyFry   (27.05.2019 18:13)
Я просто зачиталась! Я в творческом экстазе happy
Потрясающий стиль, потрясающий язык у автора. Во время прочтения не покидало ощущение, что автор не просто любитель, пишущий фанфы в свободное время, а настоящий публикующийся профи!
Касательно самой истории, сюжет не сильно оригинален, однако интрига держала в напряжении до самого конца. Герои как живые, замечательно прописаны все характеры.
В общем, браво, автор! Для меня было истинным удовольствием читать этот текст!

+1
7 Танюш8883   (24.05.2019 08:34)
Вещь изысканная, написана с завидным мастерством и скурпулезностью. Многие абзацы перечитывала с удовольствием и два, и три раза. Сюжет классический, персонаж для меня малосимпатичный. Для меня экзальтированность, творческое безумие и тщеславие качества в мужчине скорее отталкивающие. А поиск мистической поддержки вообще откровенное жульничество. В целом, прочитала с огромным удовольствием, моё почтение автору)

+1
6 Диметра   (21.05.2019 20:14)
Очень странные ощущения. Одновременно понимаю, что проделана потрясающая работа автором, прожито так сказать каждое предложение и строчка. Мир насыщен подробностями, придающей какую-то гипертрофированную реальность и философский смысл каждой вещи и действию. И тут же постоянное спотыкание и попытки понять что же я только что прочла. Возможно я отупела за время декрета smile но мне сложно воспринимать такой текст как нечто пережитое героем. Скорей как некая философия со множеством аллегорий, где надо читать в день не более абзаца-двух, чтобы иметь возможность смаковать каждую фразу, пропуская через себя и размышляя над скрытым смыслом.
Если брать именно мужской взгляд - ну да, бывают такие мужчины полностью отданные искусству, погруженные в свое видение мира, обожающие всяческие философские труды, возвышенный поиск смысла жизни и пр, но честно говоря со стороны они смотрятся не от мира сего (мягко говоря smile ). Но все таки именно в понятии Мужчина для меня это не мужчина (да, тавталогия, но что поделаешь). Это бесполое существо со сбоем программы в закольцованное бытие. Но это уже личное восприятие )
В целом конечно проделана грандиозная работа. В том числе и за чистоту текста. Как мужской взгляд - ну в принципе всякие представители бывают в этой половине человечества. И кстати мужчины чаще уходят в такую философскую жизнь, женщин как то больше приземленней, по крайней мере в современности. Так что да - возможно. Ну а остальное уже мое имхо - нравится ли мне такой герой или нет.
Удачи в конкурсе.

+2
5 Валлери   (10.05.2019 13:33)
Сложен, многогранен и вязок внутренний мир писателя, взятого автором за образец. Так сложен и вязок, что приходилось перечитывать помногу раз абзацы и даже предложения, чтобы ухватить смысл авторской мысли, и все равно я не уверена, что мне это удалось. Получилась мистичная и запутанная история с множеством подробностей мыслей и мельчайших описаний эмоций писателя и того, что он вспоминает, видит, трогает, осязает, слышит... Не верится, что существуют мужчины, способные мыслить так обстоятельно и эмоционально, с таким количеством аллегорий и сравнений. Видимо, это как раз такой писатель, про которого можно сказать "горе от ума", проще говоря, он слишком много думает и слишком загоняется, поэтому и не может никак дописать свою книгу, поэтому вечно недоволен написанным)))

+1
4 ♥ღАврораღ♥   (06.05.2019 08:51)
Первое, что бросилось в глаза и запомнилось, это язык и стиль автора. Очень необычная атмосфера таинственности, и ниточка повествования, которая то всплывает на поверхности, то вновь теряется среди прочитанного. Ни в коем случае это не критика, но иногда настолько уходишь в описание и созданный мир, что создается ощущение, будто ты потерялся, а спустя еще пару предложений все встает на свои места вновь! Это надо уметь делать.
Понравился созданный мир, такой живой, яркий, выразительный. Сразу видно, что и сам автор четко видел представление этой задумки и смог воплотить ее в жизнь до малейших деталей.
От проделанной автором работы можно поразиться, потому что не каждому дано. Спасибо за приятное послевкусие, удачи в конкурсе wink

+1
3 Gracie_Lou   (02.05.2019 15:35)
Чувствую, что посыл автора я не то что бы совсем не поняла... biggrin biggrin biggrin Видимо по аналогии с этим
Цитата Текст статьи ()
Чтобы писатель ни создавал, ни творил – будь это жутковатые истории о чуме или идеологические рассказы о будущем, когда население земли будет единым народом, – писатели всегда пишут о себе, разрывая ткань собственного бытия, чтобы из маленьких, мерцающих и пульсирующих лоскутков выплести, выткать что-то еще большее, чем ты сам. Тот, кто творит, навсегда остается жить в своем детище – хочет он того или не хочет, льет слезы вместе со своими детьми, сражается во славу благородных домов или окрыляется созданным им же счастьем. Редко удается создать нечто, чему нет места в тебе самом.

каждый может найти в произведении только то, что есть в нем самом.
Очень понравилось как описан внутренний мир писателя - сначала поток образов и сравнений, а затем действие. Он словно"щупает" мир каким-то особенным чувством. "Примеряет" каждое явление к бумаге. Красиво. happy happy happy happy

+1
2 leverina   (30.04.2019 10:47)
Тяжело быть молодым и бедным, и при этом талантливым и честолюбивым.
А уж если есть еще и какие-то моральные принципы - совсем хреново.

По-моему, это рассказ о таланте, находящемся в поисках и музы, и спонсора, и (с опаской) некой сделки с неким дьяволом, из которой он надеется потом выскользнуть. А иначе попробуй преуспеть на таком сложном поприще... Всем известно, что успех во многом (слишком во многом) - дело случая (о подлости или хотя бы изворотливости здесь не говорим, нет повода).

Вена добавляет истории немалую толику безумия. Где-то в паре сотен километров от нее шастает (или лежит в колыбельке, или пинается в материнском животе) Гитлер, где-то вовсю мыслит, сублимируя собственное, истаивающее в нём, либидо, Фрейд, где-то бродят призраки отравленного Моцарта и прочих рано сгинувших талантов... Потихоньку, издалека, подкрадывается первая мировая...

Удивительное это место - имперская столица, хотелось бы мне пожить там и узнать о ней не меньше, чем знает автор (за что ему несомненный респект). А потом уже можно будет и сказать: "Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря."

+1
1 Ange-lika   (29.04.2019 12:55)
Шикарный рассказ, сама задумка очень интересная. Герои так тщательно выписаны. Читала с удовольствием,спасибо Автору!

Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями