Смотришь на экран, не веря глазам. Моргаешь – раз, другой. Прищуриваешься, чтобы скопившиеся в уголках глаз слёзы размыли окружающий мир, заблюрили до неузнаваемости. Но стоит картинке вновь обрести резкость, понимаешь, что надежды были беспочвенны. Ничего не меняется.
Смотришь на себя.
Слыша о знаменитостях, чьи обнажённые фото утекли в сеть, всегда думала: вот идиотки! И нужно же так опростоволоситься! Но ты, вообще-то, была бы не прочь посмотреть на реакцию общественности, будь это твои фото. Гордишься изгибами тела, любуешься ими, проходя ночами мимо зеркала, не видишь ничего страшного в том, чтобы разделить с кем-то радость любования. Но это…
Трясущимися пальцами создаёшь аккаунты везде, где видишь себя. Пишешь: «Ха, фотошоп! Вы что, за идиотов нас держите?» Смеёшься смайлами, зубоскалишь мужскими словами, а по щекам текут слёзы. «Фотошоп, обманка» - везде, куда можешь дотянуться, но почему-то тебе не верят, почему-то твоё фото уже подхватили новостники, всего несколько часов – и миру явилась сенсация.
«Ненавижу», - шепчешь ты, зарывшись лицом в ладони. «Чёртов интернет!»
Словно в подтверждение этой мысли слышишь писк входящего сообщения. Пишут твоему боту, наверное, опять разбивают твои попытки исправить неизбежное в пух и прах. Неважно, какой сайт, ты бы закрыла, не читая, но слова горят в правом нижнем углу, неизбежные, горькие, словно сок рябины, что росла у вашего дома.
«Какая ты жалкая в своих попытках скрыть правду. Но спасибо, что помогла найти тебя, дочь».
Отпрыгнув от компьютера, словно от ядовитой змеи, ты спотыкаешься и падаешь на ковёр. Мир крутится, не желая возвращаться на место.
Сжавшись в комок, не в силах сдержаться, ты – воешь.
*
Вот он зовёт тебя пончиком, кружит, крепко обхватив за талию. Его руки – волосатые и самые надёжные в мире, царапают мозолями кожу, не прикрытую тонкой тканью футболки. Тебе всё равно. Нет ничего лучше его объятий, потому что они заполнены любовью.
Так тебе кажется.
- Пончик-пончик, - смеётся он низким, грубоватым голосом. – Самый сладкий.
Тебе пять, и ты не знаешь, что произойдёт ровно через десять лет. Не знаешь о боли, которую он причинит, не подозреваешь о тайне, которую откроет. Сейчас ты полна счастья, ты именинница, ты уже совсем большая, и хотя папа – единственный, кто рядом с тобой в этот день, ты не жалеешь. Не нужен тебе никто, кроме него.
Воспоминания бьют больно, прямо в грудь, напротив сердца. Воды рядом нет, и оно бьётся быстро, совсем как человеческое. Болит, болит, болит.
Вдруг приходит осознание, и ты вскакиваешь с пола, начинаешь метаться по квартире, не зная, за что хвататься первым. Бежать! – бьётся в висках. Бежать, как все последние годы.
Ты живёшь на чердаке трёхэтажного дома, и это лучшее место, где ты когда-либо оказывалась. Здесь прохладно и тихо, только иногда сквозь мансардные окна долетают далёкие гудки машин и эхо чужих бесед. Как глупо было надеяться, что ты задержишься в этом пристанище, сможешь скрыться от тёмных глаз того, кто был ближе всех на свете.
Спустя три часа, когда городок окутывает тьма, на чердаке тебя уже нет.
Только ветер, влетающий в открытые окна, гоняет по полу обрезанные пряди волос.
*
Тебе хотелось бы звать себя русалкой, но это лживое слово горчит на языке.
Проводишь кончиками пальцев по бедру, шершавому, покрытому чешуёй. Быть русалкой… настоящая мечта. Жить на дне морском, играть с разноцветными рыбками, мечтать о принце с побережья.
Принце, который не предаст.
Сбегая от отца, ты и не думала о том, чья рука держала злополучный фотоаппарат. Только теперь, вынужденно остановившись на берегу озера, вспоминаешь, какими мягкими были его волосы; каким мягким был голос. Успокаивающий, словно шум волн в детстве – не предвещающий ничего хорошего, словно шум волн сейчас.
Скалишь острые зубы, мечтая о том, чтобы впиться ему в глотку, когда был шанс. Один изуродованный труп – недостаточная улика против тебя, но теперь поздно, и сама мысль о мести кажется наигранной. Сама виновата, сама доверилась, сама подставилась, открылась чужому взгляду, впервые показала себя – настоящую.
Как удавалось ему сжимать тебя в объятиях, не обращая внимания ни на уродливый длинный язык, ни на изломы рук, ни на перепонки между пальцев?..
Разве одного проклятия недостаточно? Разве ты заслужила предательство всех, кого когда-либо любила?
Зелёная слизь, заменяющая тебе слёзы, стекает на песок, и тот, шипя, чернеет.
*
Ты уже сбегала от него давным-давно, в прошлой жизни, и тогда умудрилась заодно скрыться от всех страхов, что обязаны были навсегда остаться рядом. Прикосновения мужчин так и не стали для тебя чуждыми и враждебными, пончики не вызывают приступы паники, и серые глаза, что темнеют, наливаются кровью, так быстро, так близко, - не снятся в кошмарах. Всегда принимала это как должное. Ты сама – чудовище, так с какой стати тебе бояться обыденности?
И вот теперь ты замерла перед ступеньками, словно невинная крольчиха перед удавом, и пытаешься заставить себя дышать.
Всего три ступеньки. Старые, из выщербленного тысячами каблуков камня, повидавшие всякое, но точно ещё не встречавшиеся с подобными тебе. Это им стоило бы бояться, крошиться от ужаса, только бы не соприкасаться с твоими ногами. Но вместо этого в ужасе здесь ты.
Три ступеньки – на пять меньше, чем было у вашей стремянки.
Всего три – а тебе тогда исполнялось в пять раз больше.
Три, число Бога – столько раз ты мысленно молила его о помощи, прежде чем поняла, что он не придёт.
У тебя нет сил бороться с собой, поэтому ступеньки остаются позади, и ты проводишь ночь на автобусной остановке. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, пытаясь не дрожать, щипая себя, чтобы не заснуть. Но усталость берёт своё, и ты то и дело проваливаешься в забытье, чтобы спустя пару минут проснуться от лихорадочного биения собственного сердца. Каждый раз, стоит опустить веки, ты видишь занавеси – плотные, синие, из шершавого льна, они приятной тяжестью свисали с твоих рук. Или стремянку – покосившуюся, красную, её ступеньки казались тёплыми под твоими босыми ногами. А ещё – часы, электронные, на них 12:34, ты ещё подумала, что это на счастье.
И руки, хватающие за талию, твёрдо и совсем не как раньше. И глаза, горящие безумием; как только ты умудрялась не замечать его в глубине зрачков? И чешую, что покрывает волосатые предплечья, и длинный язык, что затыкает рот, не давая ни кричать, ни дышать, и, и, и…
«Ты уже готова, пончик».
Вскрикнув, ты вскакиваешь со скамейки. Ночь в самом разгаре, холодная октябрьская ночь, но тебе плевать. Закинув на плечо рюкзак, быстрым шагом идёшь вперёд.
Куда-нибудь.
Только бы подальше от хриплого голоса, что продолжает звучать в самой глубине твоего сознания.
«Я так долго этого ждал, пончик. Мой пончик. Самый сладкий.
Наконец-то полностью мой».
*
Вместо того, чтобы вырваться на свободу, ты попадаешь в ловушку. Идёт третий день твоего бодрствования; мир плывёт, подстраиваясь под образы воспалённого разума. Именно поэтому первые несколько надписей ты принимаешь за проделки воображения, вяло отмахиваешься от них, продолжая свой шаткий путь в никуда.
Только их становится всё больше, они кружат, как осы-убийцы над жертвой, и дрожат точно так же, мелко и злобно.
«Дочь», - видишь ты на скамейке в парке.
«Дочь», - на стене у аптеки.
«Дочь… дочь… дочь…» - разноцветным мелом на двадцати трёх плитках, зелёных и красных, в самом центре оживлённой пешеходной улицы. Просто смешная игра, крестики-нолики вперемешку с классиками, но тебе почему-то совсем не весело.
Теперь постоянно чувствуешь его взгляд, он преследует тебя в толпе и одиночестве диких парков, в глубину которых ты забиваешься, чтобы найти озеро и хотя бы немного отдохнуть. Спрятавшись за чешуёй и уродливостью, позволяешь себе скользить по поверхности водной глади, рассекать её сильными гребками. В обличие монстра сон отступает, адреналин бушует в теле, заставляя ядовитую слизь быстрее скользить по венам. Наверное, слизь; наверное, по венам. Ты никогда не вскрывала свою плоть, чтобы проверить. Может, и стоило.
Твои мысли тоже плывут, растекаются и исчезают, как капля воды в сухом песке. То и дело вспоминаешь о злосчастной фотографии и с каждым разом ненависти в тебе всё меньше. Сложно ненавидеть того, кто принимал тебя всю – и даже восхищался, искалеченной и неуместной. На снимке ты стоишь спиной к камере, запрокинув голову, и редкие пряди волос змейками вьются между лопаток; чешуя поблескивает в лучах солнца. Блики света, отражённые волнами, пляшут по твоему телу, и ты улыбаешься, улыбаешься своим отвратительным безгубым ртом, пытаясь не дать языку вывалиться наружу. Он видел тебя именно такой, наверное; чуждой и непривычной, но странно манящей.
Ты не понимаешь его, совсем. Ни тяги к тебе, ни того, почему показал это фото, твой главный секрет, всему миру. Хорошо, что ваши встречи были тайной; хорошо, что рядом с изображением той, кем ты на самом деле являешься, не было второго: маски, что всегда с тобой вдали от воды. Русые густые волосы и белая кожа без единого пятнышка – идеальное прикрытие для болотного монстра. Наверное, стоит быть благодарной за то, что он не разоблачил тебя окончательно, но на это просто нет сил.
Сил у тебя нет уже ни на что.
Есть совсем не хочется. Внутри царит пустота, она жаждет оказаться заполненной, но чем? Ты не знаешь. Бредёшь от озера к пруду, от пруда к ручью, от него – к огромной луже на обочине дороги. Несколько раз в последний момент прячешься от любопытных взглядов – переживать на этот счёт становится всё сложнее. Думаешь, не сдаться ли журналистам? Не зайти ли в ближайший институт, и там не отдать ли себя в руки профессоров? Может, они поймут, что в тебе не так, вырежут это до последней крошки, и тебе больше не придётся скрываться.
Знаешь, что никогда этого не сделаешь. Ты эгоистка до мозга костей, и твоё тело, каким бы мерзким оно ни было, принадлежит лишь тебе.
«Дочь», - отзываются на эти мысли буквы у трамвайного депо.
Показываешь им средний палец. Даже не осматриваешься, ища его. Ощущение взгляда всё равно никуда не денется. А он появится тогда, когда сочтёт нужным.
Ублюдок.
Внутри медленно разгорается злость, и ты стискиваешь зубы, направляясь в центр города. Ты устала бежать, не видишь смысла продолжать играть в заранее проигранные прятки. Тебе давно не семь лет, и перспектива быть пойманной больше не вызывает ни радости, ни страха.
Пора встретиться с папочкой.
*
Первый же магазинчик, что попадается тебе на пути, манит злосчастными ступенями. Плевать. Сжимаешь руки в кулаки, стараясь не обращать внимания ни на холодную испарину, плёнкой закутывающую тело, ни на зашкаливающий пульс.
Плевать, - повторяешь ты, шевеля сухими губами.
Плевать.
Колокольчик над дверью радостным звоном приветствует твою маленькую победу.
Только ты совсем не рада, а, казалось бы, седьмое небо было так близко…
Ты вдыхаешь аромат благовоний, что плотным облаком заполняет полутёмное помещение.
Смотришь на продавщицу, молоденькую девушку, что спокойно встречает твой взгляд, продолжая свою работу.
Её пальцы порхают словно сами по себе. Складывают и расправляют цветные листы, складывают и расправляют, переворачивают и сжимают, чтобы в итоге отложить в сторону бумажный цветок с острыми лепестками. Один, второй – их на столе целая горка, а рядом – ещё одна, но уложенная в огромный шар, и в твоих глазах рябит от его бесконечных граней и углов.
- Вам что-нибудь подсказать? – спрашивает кудесница. – Может, кусудаму возьмёте?
Не можешь ответить. Всего становится слишком много, сердце теперь бьётся медленно, сквозь боль, лёгкие сжимаются в последней попытке вытолкнуть из себя этот аромат. Что это за запах, ты не знаешь, но уверена: вдыхать его тебе не стоило. Перед глазами плывёт, всё вокруг замедляется, и руки, что только что походили на крылышки колибри, теперь словно проталкиваются сквозь плотную болотную грязь. Медленно.
Медленно.
Пустота внутри, грызущая и требующая, разрастается, вытекает за пределы твоего тела. Жадная, жадная.
Ты никогда не знала, как у папы получилось обернуться дома, в комнате, бесконечно далёкой от водной глади. Любопытство наказуемо, ведь теперь ты понимаешь, пустота – чувствует, выталкивает на свободу чудовище, тянет тебя к прилавку и к рукам, по которым, как по руслам рек, несётся вода.
Пустота настаивает, а ты слишком устала, чтобы противиться. И лекарственные шары окрашиваются в алый, пока ты погружаешься во влагу, наконец-то забывая обо всём.
Чтобы потом – вспомнить.
*
Что уже ныряла в море, пахнущее ржавчиной и тиной, окунала лицо в вязкую сладость, дышала кожей, чувствовала себя на вершине мира.
И слышала затихающее: «Дочь… дочь… дочь…»
И потом стирала из памяти, как папа тихо смеялся, отдавая всё, что у него было, чтобы ты, обращаясь, вспоминала это счастье.
Хочется кричать, но вместо этого сидишь под прилавком, зажав уши. Не помогает, хриплый голос из прошлого говорит и говорит, фразы накладываются друг на друга, становясь бессмысленными.
В них изначально было не так много смысла.
Но так много безумной, разрушительной любви.

Пончик мой… нельзя оставлять тебя такой чистой, нельзя, чтобы обернулась под каким-то мальчишкой, он предаст тебя, точно предаст…
Моя девочка… это необязательно, но я так хочу, чтобы ты была счастливой. У озёр будешь собой, у рек и морей, а это мой прощальный подарок, пончик, купайся, чувствуешь, как приятно? Я всё равно не смог бы жить после того, что наделал, пончик… Только больше так не поступай, жизнь – это важно, но не моя, уже не моя.
Дочь, дочь… слышишь? Дочь…

Ты не хочешь слышать. Как не хотела все эти годы.
Слишком много всего. Слишком много.
Провела целую жизнь по Фрейду, даже не замечая.
Глупая, глупая.
Убежать от себя второй раз уже не получится, знаешь это наверняка. Убийца, чудовище, монстр! – кричишь пятнадцатилетняя ты где-то в глубине сознания. Всегда кричала, и как только у тебя получалось игнорировать эти животные, срывающиеся на хрип вопли?
Ты в панике, всё тело дрожит, липкое, чешуйчатое, омерзительное тело.
Ты спокойна, как истинная тварь, опускаешь руки и слышишь: вот звенит колокольчик. Вот вошедшая женщина визжит, истерично, захлёбываясь ужасом.
В её жилах сплелись лесные ручьи, озёра, пруды, все моря и океаны. Они бушуют в её теле, рвутся на свободу, к тебе, к тебе.
Ты не видишь смысла бороться, и поэтому медленно поднимаешься на ноги, поворачиваешься на звук.
И растягиваешь рот в улыбке, вываливая мясистый язык.