Форма входа

Категории раздела
Творчество по Сумеречной саге [265]
Общее [1586]
Из жизни актеров [1619]
Мини-фанфики [2321]
Кроссовер [679]
Конкурсные работы [25]
Конкурсные работы (НЦ) [2]
Свободное творчество [4553]
Продолжение по Сумеречной саге [1227]
Стихи [2323]
Все люди [14618]
Отдельные персонажи [1474]
Наши переводы [13712]
Альтернатива [8920]
СЛЭШ и НЦ [8259]
При входе в данный раздел, Вы подтверждаете, что Вам исполнилось 18 лет. В противном случае Вы обязаны немедленно покинуть этот раздел сайта.
Рецензии [152]
Литературные дуэли [104]
Литературные дуэли (НЦ) [6]
Фанфики по другим произведениям [3872]
Правописание [3]
Архив [1]
Реклама в мини-чате [1]
С Днем рождения!

Поздравляем команду сайта!

Кристи♥
Горячие новости
Топ новостей декабря
Top Latest News
Галерея
Фотография 1
Фотография 2
Фотография 3
Фотография 4
Фотография 5
Фотография 6
Фотография 7
Фотография 8
Фотография 9

Набор в команду сайта
Наши конкурсы
Важно
Фанфикшн

Новинки фанфикшена


Топ новых глав 16-31 декабря

Новые фанфики недели
Поиск
 


Мини-чат
Просьбы об активации глав в мини-чате запрещены!
Реклама фиков

Харам
Приглашаю вас в путешествие по Марокко. Может ли настоящая любовь считаться грехом? Наверное, да, если влюбленных разделяют не только моря и океаны, но вера и традиции. Победитель TRA 2016.

Отмеченные
Каждый человек рождается с уникальной татуировкой. Когда ты влюбляешься, вне зависимости от обстоятельств, татуировка того, в кого ты влюблён, появляется и на твоём теле. Не так уж просто носить своё сердце на коже. Но, в конце концов, любовь приходит, когда ей заблагорассудится. Неразделённая. Непрошенная. Неопровержимая.

И настанет время свободы/There Will Be Freedom
Сиквел истории «И прольется кровь». Прошло два года. Эдвард и Белла находятся в полной безопасности на своем острове, но затянет ли их обратно омут преступного мира?
Перевод возобновлен!

Преломление
Однажды в жизни наступает время перемен. Уходит рутина повседневности, заставляя меняться самим и менять всё вокруг. Между прошлым и будущим возникает невидимая грань, через которую надо перешагнуть. Пройти момент преломления…
Канон, альтернатива Сумеречной Саги

Всё, что я хочу на Рождество
Что произойдет, когда Эдвард Каллен постучится в дверь незнакомки и попросит об одной услуге в канун Рождества?
Милая рождественская сказка.

Ловушка для самца
Рано или поздно у женщины наступает период, когда уже не к чему стремиться, кроме материнства. Для Изабеллы Свон это стало идеей фикс. Но подходящего кандидата среди ее окружения нет. Требования довольно просты: высокий, красивый, с карими глазами, абсолютно здоровый и… с заурядными умственными способностями. Игрок национальной сборной по хоккею вполне подойдет.
История от case.

Судьбу не обманешь
Вы думаете, раз Белла и Эдвард наконец-то поженились, значит это счастливый конец, или будут они жить долго и счастливо? А вдруг всё совсем наоборот?

Легендарная история от staci!Закончен.

Причини мне боль
В какой-то момент она начала задыхаться. И когда он впервые причинил ей боль, заставив судорожно, сквозь зубы сделать мучительно-сладкий вдох, ей оставалось лишь прошептать: "Ещё".



А вы знаете?

...вы можете стать членом элитной группы сайта с расширенными возможностями и привилегиями, подав заявку на перевод в ЭТОЙ теме? Условия вхождения в группу указаны в шапке темы.

...что, можете прорекламировать свой фанфик за баллы в слайдере на главной странице фанфикшена или баннером на форуме?
Заявки оставляем в этом разделе.

Рекомендуем прочитать


Наш опрос
Как Вы нас нашли?
1. Через поисковую систему
2. Случайно
3. Через группу vkontakte
4. По приглашению друзей
5. Через баннеры на других сайтах
Всего ответов: 9796
Мы в социальных сетях
Мы в Контакте Мы на Twitter Мы на odnoklassniki.ru
Группы пользователей

Администраторы ~ Модераторы
Кураторы разделов ~ Закаленные
Журналисты ~ Переводчики
Обозреватели ~ Видеомейкеры
Художники ~ Проверенные
Пользователи ~ Новички

QR-код PDA-версии





Хостинг изображений


Главная » Статьи » Фанфикшн » Отдельные персонажи

Ад для двоих. Часть I. Тёмная Библия. Глава 11.2 Белладонна

2017-1-24
15
0
Взгляд пташки отнимал у меня надежду. Она понимала и сама, однако, казалось, осознание собственной кончины не приносило ей страдания. Я видел терпеливое ожидание в её глазах, превращавшее меня в прах. Она умирала. Реальность стала хуже самого страшного кошмара; тьма, сотканная из отчаянья и боли, заполнила меня – жадная, ненасытная тьма, что оставляла после себя выжженную пустыню. Я погибал вместе с ней, разрушался, переставал существовать.

– Не оставлял меня одного, Линнет.

Поцелуй легче прикосновения крыла бабочки – на иное у неё не осталось сил; я не смел и не думал отказать. Чувства подобно стае гиен разрывали меня на части, точили клыки о кости. Я застывал в мгновение, как насекомое увязает в смоле.

– Ненавижу тебя.

Слова, как удар бича. Я смотрел на неё и не верил, что говорила она. Линнет ни в чём меня не обвиняла, не призывала на мою голову кары. Она ненавидела. И только.

Всё встало на свои места. Я хотел этого сам – мечтал о том моменте, когда её начнёт разрывать любовь и ненависть, грезил о том, как сладко будет играть её чувствами… Ирония не казалась мне забавной.

В её прикосновении была трогательная нежность, от которой сердце зашлось в горячей агонии. Она набрала в грудь воздуха, перевела отяжелевшее дыхание; слова застряли в горле – мне больше нечего было ей предложить или в чём-то убедить. Не осталось времени.

– У меня не получается… простить тебя… и принять…
– Я уже не смогу без тебя.

Звук, словно внутри неё что-то лопнуло, оборвалось. Крови стало больше. Смерть уже застилала её взор, окутывала его мутной пеленой.

– Не делай мне больше больно. – Она ослабела, обмякла в руках, но всё продолжала зорко смотреть на меня. Её губы беззвучно шевелились – я различал отдельные звуки и слова; на коже остывало её дыхание. Она просила прощения. Горькая кровь.

Оглушён. Я смотрел и не верил.

Линнет не дышала, её голова сначала безвольно упала мне на плечо, а потом откинулась назад. Сердце замерло на полустуке, затихло, уже не сокращаясь. Тишина била по ушам.

– Линнет, – я встряхнул её, отупев от горя. – Линнет! – Её глаза смотрели в пустоту, теряя живой блеск. – Дыши, чёрт тебя подери, дыши! – Я прижался губами к её губам и зажал ей нос, вдохнув в неё воздух. Лёгкие расправились. Безрезультатно. Она будто кукла – безвольная, безучастная, пустая. Моей остервенелой настойчивости хватило лишь на один-единственный слабый удар в ответ. – Линнет… – рука легла на грудину, я с силой нажал, даже не зная о правильности своих действий. Я не могу отпустить её вот так! Хрустнули кости, со звуком лопнувшей вожжи порвались сухожилия. Я заскулил. Горе, огромное, как небо, застилало глаза. Не осталось ничего, кроме боли, жестокой и ненасытной, точно опостылевшая жена.

Она мертва.

– Пташка… – Я прижал её к себе; рассудок помутился – в ней и правда всё молчало. Вязкая кровь медленно переливалась по сосудам, оттекая к конечностям. Я слышал, чувствовал.
– Сломай ей ещё пару рёбер, усложни мне задачу.

Я не обернулся, глухо зарычал, готовый убить любого, кто подойдёт слишком близко ко мне. Она моя – я не отдам её. Пустота внутри разрасталась и крепла, убивая меня. Её тело неизбежно медленно начинало остывать – я ощущал это каждым из своих сверхразвитых органов чувств. Я не знал, что происходит с телами бессмертных, но был убеждён – скоро она станет похожей на меня. Неживой. Статичной.

– В другой раз, Деметрий.

Боль, яркая и острая, хлестанула по векам, отчего я невольно разжал руки. Линнет упала на подушку, изо рта у неё тонкой струйкой вытекала кровь. Я оказался слабым – хватило несильного толчка, а, скорее, легчайшего касания пальцев, чтобы разделить меня с ней. Мне никак не удавалось подняться – некая сила придавливала к полу. Её у меня забирали. Незнакомый запах и голос.

Убью.

– Я выставлю тебя за дверь, если ты не прекратишь шипеть и сопротивляться. Желаешь ещё один урок хороших манер? Или благоразумно рассыплешься в благодарностях? Вот, лучше. Спокойнее. Без глупостей.

Я замер, весь обратившись в слух. Меня перестало интересовать неизвестное существо в комнате. Всё стало неважным.

Её сердце билось, она дышала, хрипло и надрывно; я вслушивался – не было ничего значимее. Линнет судорожно пыталась отнять от себя руку черноволосого мужчины, смутно знакомого мне, и оставляла на его коже длинные алые полосы. Кровью однако пахло только её. Иллюзия. Он бросил на меня быстрый взгляд; сознание рассыпалось на осколки, точно витражное стекло. Я его знал. Джонатан.

Причины меня не интересовали. Она дышала. Она была жива.

– Отнюдь. Внешние проявления не равно самой жизни. Я не даю разрываться связи – её надо основательно подлатать.

– Пусти… – шёпот, сорвавшийся с губ пташки, был практически неуловим, но впитал в себя безмерное количество боли. Необходимой, пытался убедить я себя. Она мучилась. Джонатан легонько провёл по её спутанным волосам – ласковый отцовский жест. У неё, как и у него, были пустые глаза. Мёртвые.

Она истошно, пронзительно закричала. Мне будто взрезали вены.

– Понимаешь ведь, что нет иного пути?

– Понимаю.

В её хрипе слышалась мольба – та самая, отчаянная и осознанная, что толкает к краю обрыва; каждый вопль лезвием впивался в кожу. Я не хотел наблюдать. Ей слишком больно. Я не мог унять дрожи в руках.

– Придётся потерпеть, девочка моя. Возвращаться практически из-за грани не очень приятно. Ты сильная, ты сможешь.
– Там брат… из-за меня…

Удушающее чувство бессилия. Почему она так кричит?
– Я не желаю терять вмести с ним и тебя. Не сопротивляйся мне, будь такой же послушной девочкой, какой была всегда. Вы не встретитесь там – у вас разные пути. Самопожертвование такого рода наш Создатель ценит высоко и иногда дарует прощение, – его хрипловатый голос звучал бархатно, обволакивая, убеждая. Линнет зажмурилась, в уголках её глаз собрались слёзы. Не поверила.

– Лжёшь.
– Я солгал тебе не в этом.
– Я могу помочь…
– Хватит.
– Это несложно. Я понимаю… сейчас…
– Линнет.
– Знаю, что хочешь… чувствую… Мы… одинаковые… Ты… ты…

На его лице, грубоватом, как и все человеческие лица, не дрогнул ни единый мускул, а глаза не изменили мёртвого выражения; Линнет притихла, сжала губы не то от боли, не то от недовольства. Джонатан молча смотрел на неё, а она – на него; он сошёл бы ей за дальнего родственника – я отчётливо видел в них обоих неуловимые, едва заметные сходства – так иногда бывает, когда видишь потомка рядом с портретом пращура. Незримая связь ощущалась в их взглядах, одинаково далёких и пустых, словно бы Линнет являлась его продолжением. Они странно гармонировали друг с другом.

– Щедрый дар, но совершенно не нужный. Я и без того заберу у тебя больше, чем ты способна отдать.

Её веки задрожали, отяжелели. Он ещё некоторое время смотрел на неё, погруженный в глубокую задумчивость; провёл пальцами по оцарапанной щеке в невесомом касании, дотронулся до тонкой ключицы, оправил повязку. Он ей любовался, понял я, а потом понял и другое, поставившее очередной кусочек затейливой мозаики на место. Наставник. Конечно. Если хочешь что-то спрятать, то спрячь это на самом видном месте.

– Из всех моих детей, – начал он, накрыв её руку ладонью, – с ней, пожалуй, больше всего проблем при том, что их не должно быть ни одной. Я иногда даже сомневаюсь, что она моя кровь и плоть, но потом вспоминаю обстоятельства, приведшие к её появлению – не скрою, долгожданному. Она не только моя дочь, Деметрий, она – моё создание, что гораздо важнее любых кровных уз. Именно это толкнуло меня вмешаться и нарушить ворох правил – я не имею права вмешиваться, но ей нельзя дать умереть. – Пока он говорил, я невольно задался вопросом, почему до сих пор жив, ибо на его месте убил бы без лишних раздумий. Он улыбнулся. – Я не хочу портить с ней отношения, помнишь? Поэтому буду ожидать твоего молчания в будущем.

– Помню. Возможно.
– Зря пытаешься скрывать эмоции. Ложь тебе не к лицу.
– Она мало кому идёт.

Линнет оставалась всё такой же белой, как полотно, и дышала, кажется, только лишь от того, что отец каким-то волшебным образом поддерживал в ней жизнь.

– Её убивает собственная сущность – разрывает на части, пытается высвободиться. Она застыла на грани – я не позволяю ей уйти. Это неприятно, как ты успел заметить – худшее, что она переживала до сих пор, но бледная тень будущего.
– Линнет должна жить.
– Учись просить, Деметрий, а не приказывать.
Пожалуйста, сделай так, чтобы она жила.

– Я говорил о будущем, но твоё рвение нравится мне. В будущем оно окажется очень полезным навыком, но о будущем ты сейчас, конечно, не задумываешься. Нет, я вовсе не тяну время. Будь добр, завесь зеркало и задёрни поплотнее шторы. Здесь сейчас не должно быть лишнего света.

– Ты решил исповедовать её?
– Делай, что говорю. Не задавай лишних вопросов и доверяй мне, Деметрий. У тебя нет выбора, ты же знаешь. Подчиняйся или убирайся.

Я медлил мгновение. Единственная гарантия – она его дочь, а, значит, он не должен желать ей зла. Иными словами – уверенности в его помощи у меня не было. Тёмная ткань скрыла отражение; я невольно вспоминал, сколько раз проделывал подобное в смертной жизни. Тогда горе тоже частенько бывало моим, но оно казалось далёким, незначительным… слабым, как кажется слабым свет электрической лампы днём. Прошлое стало несущественным.

– Бессмертие делает людей гораздо более ломкими и хрупкими, чем принято думать. Люди способны свыкаться со смертью, приспосабливаться к ней, понимать и принимать её, а вы, увы, нет. Никогда не задумывался о таком, Деметрий?
– Ты медлишь.

– Не спешу, ибо спешить некуда. Нам никто не помешает. Моя самоуверенность тебе не по вкусу? Не любишь в других свои пороки? – Джонатан, которого вряд ли звали так, смотрел на меня далёким мёртвым взглядом существа столь древнего, что мне было сложно это представить. – Тебе лучше выйти и постараться ни при каких обстоятельствах не смотреть. Мой свет изувечит тебя. Тебя, мальчик, не её, ведь вы с ней очень разные.

Я не улавливал ни единого звука в замке и в городе, словно на мили вокруг не осталось ничего живого. Абсолютное безмолвие, глухое и пустое. Я рушился довериться и, двигаясь, словно лунатик, не видя, на ощупь, вышел за дверь.

Три удара сердца. Всего три.

Тишина разлетелась на осколки. Я зажал уши, лишь бы не слышать диких, пронзительных воплей Линнет. В её крике была мука и смерть; она хрипела, захлёбывалась. Я зажмурился, тряхнул головой, убеждая себя в необходимости её боли. Иного выхода не было.

Она продолжала кричать, кричать страшно и безумно.
Не могу больше.
– Довольно.

У меня не получалось жаждать её жизни, слыша, какова цена этой жизни; я не представлял, что надо было сделать с человеком, чтобы он издавал подобные животные звуки. Ожидание превращалось в изощрённую пытку. Нервы сдали, я уже не пытался унять озноба. Пальцы сомкнулись на дверной ручке.

Я никогда прежде не слышал такого крика.
Боль. Холод. Свет.
Я ничего не ощущал, плавал во тьме, растворялся в ней.
Свет хлестанул меня, распотрошил, разорвал.
Я горел. Меня толкнули в костёр.
Повсюду свет. Ледяной, живой, жадный.

Обрывок образа, выхваченный из болота боли, до болезненности яркий, выжженный на сетчатке. Два невообразимо прекрасных существа, сплетённых в объятии: крылатое, не такое слепящее и трепещущее, словно свеча на ветру, и бескрылое, ослепительное, страшное, ранившее меня, не коснувшись. После я ослеп.
Одно из них Линнет. Которое?

Свет расщеплял меня на малейшие частицы. Убивал.
Линнет продолжала кричать. Я цеплялся за крик, пытался удержать сознание, но тьма проглотила меня. Я не чувствовал тела. Я не ощущал ничего вокруг. Осталось лишь зудящая боль, сводящая судорогой конечности.

Вязкое время текло медленно, осклизло. Почему её кровь была горькой?..
Я ещё не видел, но уже слышал; звуков было немного. Дыхание, уверенное, пусть и ускоренное сердцебиение; я весь отдавался слуху – этот незатейливый ритм жизни баюкал, успокаивал меня. Из вакуума появились запахи – тяжёлый смрад крови, прогорклые лекарства, нагретое дерево, металл. Они создавали достаточно объёмную картинку вокруг. Пустота рядом с ней. Я ощутил их вкус на кончике онемевшего языка, почувствовал прохладные плиты пола под пальцами. Трещины, невидимые глазу, неровности, шероховатости. Пальцы судорожно сжались и разжались. Расплывчатые образы перед глазами, мутные, блёклые. Я попытался подняться. Тело не слушалось, содрогаясь в конвульсиях.

– Я тебя предупреждал, Деметрий.

Я поднялся с трудом, пытаясь побороть слабость в конечностях, и пошёл практически на ощупь. Шатался. Меня мало интересовало, насколько я был уязвим и беззащитен. Линнет дышала ровно и без видимых усилий, но оставалась ужасно бледной; её кожа была чуточку теплее, чем требовалось. Мне всерьёз казалось, что она разобьётся от прикосновений, и я спешно отдёрнул руку, так и не дотронувшись.

Всё только начиналось.
Как тихо вокруг.
– Я благодарен тебе.
– Прячешь сожаления, Деметрий. Неумело.
– Правила…
–… можно обойти. Я не брошу своё дитя на растерзание и не позволю ставить на ней эксперименты, но я достаточно лоялен для того, чтобы позволить ей строить отношения с весьма неподходящими существами, даже если эти отношения становятся похожи на абьюз. Вы вольны всласть отравлять друг другу жизнь в меру сил и способностей. Я не буду вмешиваться.

– Великодушно, правда, не слишком заботливо.
– Рационально и расчётливо до крайности. Если же быть до конца честным – ещё и наблюдать крайне интересно. Как за рыбками в аквариуме.

На журнальном столике были расставлены шахматы – ровно в той последовательности, в которой застыла не завершённая ещё до ссоры партия с Линнет. Шахматы не давались ей, но мне даже нравилось иногда поддаваться. Джонатан собирался играть белыми, находившимися в совершенно патовой ситуации; сам он держался, пожалуй, даже скромно, ни жестом, ни взглядом не напоминая о своей силе и превосходстве. Правда, его улыбку сложно было назвать приятной.

– Я достаточно честен и только. Ложь удел более… смертных существ, Деметрий. Нам лгать незачем.
Росток надежды укоренился в сознании; я позволял себе верить. Иного выбора пока не предоставлялось.
– Она выглядит неважно. Останутся шрамы.
– Сойдут со временем. Её выздоровление не должно вызывать никаких вопросов. Ваши полукровки несколько хрупкие существа, впрочем, как и наши дети.
– Конечно.
– Всё-таки ты замечательно вышколен для того, кто несколькими часами ранее в красках рассматривал способы убийства своих и искал варианты побега. И находил!
– Мои мысли были продиктованы необходимостью. Мне бы хватило решимости.
– Как раз в этом не приходится сомневаться.

Линнет мелко дрожала; я безмерно осторожно коснулся губами покрытого испариной лба, ощутил движение крови по мельчайшим сосудам. Жива. Отчего же я не ликовал?

– Ты что-то потребуешь взамен, не так ли?
– Попрошу. Для начала сыграть со мной. Ночь долгая, а Линнет твоя помощь понадобится позже. Если, конечно, она захочет её принять.
– Может не захотеть?
– Может. Так сыграешь?

Я пожал плечами; выполнять его просьбу не было ни малейшего желания. Я оставался всё так же взвинчен и напряжён; мне предстояло заботиться не только о своём выживании, но и о благополучии пташки. Ни разу после вступления в клан я не задумывался о жизни вне его, одиночной или нет. Существование в бегах не вызывало особого восторга, хотя могло быть весьма комфортным – при условии устранения других ищеек, что не представляло особой сложности. Мысли цеплялись друг за друга, сплетались в шипящий клубок. Я не мог заглушить сожаления.

– Как мне следует обращаться к тебе?
Чёрная ладья уверенно съела слона; я с раздражением отбросил битую фигурку.
– Можешь называть меня папой. Я не обижусь.
– Воздержусь от подобного. У меня есть основания полагать, что забота о потомстве не лучшее твоё качество.
– Упрекаешь меня в собственных грехах, Деметрий. Опять.
– Строю предположения. Тебе пришлось похоронить сына и едва не лишиться дочери. Сына ты спасать не стал.
– Необходимость, Деметрий. За помощь дочери я буду наказан. Ты же не будешь убежать меня, что сожалеешь о смерти Роберта?
– Я не настолько бесстрашен.
– Но тебе интересно, имеет ли его смерть хотя бы какое-нибудь значение для меня.
– Это не моё дело.
– Горе и скорбь мне хорошо знакомы. Для них ещё наступит время. Позже.

Его дыхание, сердцебиение и даже запах были ничем иным, как искусной иллюзией – они появлялись, лишь когда я о них задумывался. Его словно и вовсе не было рядом, хотя его движения и вызывали колебания воздуха. Некая плоть всё же имелась.

– Почему ты не сказал Линнет?
– Твои предположения относительно моих мотивов отчасти верны. Но лишь отчасти. Когда она станет чуточку взрослее, то поймёт и сама. Конечно, не всё – неизбежно некоторые обстоятельства рождения покажутся ей аморальными и в высшей степени омерзительными. Полагаю, что такое знание будет сильно угнетать её. Замечу, что ни одна из твоих мыслей не близка к истине, но ты поймёшь гораздо быстрее неё. Поймёшь и, возможно, усомнишься в своих чувствах к моей дочери.

– Ты можешь влиять на них?
– В некоторой степени, не достаточной, чтобы полностью разорвать пресловутые истинные узы, но достаточной, чтобы создать весьма достоверную их имитацию. Не так давно я превратил любовь в ярость – чистую и незамутнённую. Правда, на короткое время, но могу назвать ту работу чистой.

– Мне даже страшно, – произнёс я отстранённо. Сердце Линнет забилось быстрее. Прислушался.
– Брось, Деметрий, – он придирчиво рассматривал вырезанную из слоновой кости фигурку – с таким же выражением лица, какое было у пташки, когда я впервые расставлял шахматы перед ней, – ради дочери я сделал бы тебя более покладистым или, скорее, не позволил бы вам вовсе встретиться. Ты никогда не представлял себя образцовым семьянином? Судя по взгляду, никогда.

– В чём же тогда подвох?
– В предопределении и играх с ним. Позже ты можешь посчитать себя обманутым и лишённым выбора.
– А она?
– Раздавленной. Я говорю тебе слишком мало, поэтому твоё негодование закономерно. Наберись терпения, Деметрий, ты ведь очень хорош в нём.
Он увёл пешку из-под удара коня.
– Линнет мало видела от тебя хорошего.
Как и от меня, подумал я, но благоразумно промолчал.

– Она не видела и плохого. Я даже потакал в её желании иметь семью – познакомил с тем братом, который не нанёс бы её психическому состоянию вреда одним своим видом, хотя встречи с сестрой жаждал именно он. Он был бы куда заботливее и ласковее к ней. Я не оговорился, Деметрий, сыновей до сегодняшнего дня у меня было двое, – тень лукавой улыбки. – Я не препятствовал Линнет, когда она решила оставить меня.

– Она сбежала, потому что между вами начались разногласия, по её словам, а Роберта почти убил её.
– Свобода, как хорошо тебе известно, чувство опасное. За свои поступки и решения необходимо учиться расплачиваться.
– Ты преподал ей жестокий урок. Один из многих, как я понимаю.
– Действенный, и урок был для них обоих. Мой сын получил возможность умереть достойно, а не за ложные идеалы.
– Она не заслужила столько боли и разочарований.

Дебют партии подходил к концу; фигуры заняли позиции, готовые защищаться или атаковать соперника. Я не утратил преимущества, однако Джонатан сумел выправить положение белых, сделав его менее проигрышным. Ненадолго.

Линнет дышала ровно и глубоко; я иногда оборачивался, чтобы убедиться в её реальности. Я ждал и боялся того момента, когда она придёт в себя, её слов и теперь уже открытой ненависти.

– К какой категории ты относишь себя – к боли или к разочарованиям?
– Должно быть, и к тому, и к другому в равной степени.

«Ненавижу тебя».

Белый ферзь убрал с поля ладью и, в свою очередь, сам оказался под ударом.
– Ты превратишь её в настоящую парию среди своих. Всё остальное наши дети смогли бы простить. С прискорбием приходится признать – бессмертные растеряли знания, иначе бы не цвела столь пышно в вашем обществе ксенофобия.
– Я смею лишь надеяться, что я – её осознанный выбор. Ненависть такого рода отравляет любые отношения. С ней будет непросто справиться.
Буду ли ненавидеть я сам? Бледность не сходила с её лица.

– Тебе очень хочется в это верить, да? Верить, несмотря на то, что ты всячески старался ей понравиться и умело – нет, пожалуй, искусно играл на её чувствах? Как ты там думал? А! Оборвать по пёрышку, поймать в силки – кажется, так? – от его улыбки, вполне беззлобной, мне сделалось не по себе. – Да и о каком осознанном выборе может идти речь в двадцать лет?
– Тебя забавляет это?
– Более чем. По личным соображениям, которые, с твоего позволения, я не стану озвучивать.
– Я не настаиваю, но удивлён – в твоих словах не звучит обвинения. Честь дочери не тревожит тебя?
– Быть может, от того, что я некогда оказался в мужском теле? Приспособился, Деметрий, и не вижу в твоих действиях ничего возмутительного.
Я не скрыл усмешки. Отношение к своему ребёнку у него было… специфическим. Весьма.
– Гардэ![1] Глупо королеве погибать из-за пешки.
– Королевы нередко недооценивают силы пешек – в этом их главная ошибка.

Мне почудился хитрый блеск в его глазах – безусловно, очередная иллюзия. Никогда прежде я не наблюдал столь густого, непроницаемого и насыщенного чёрного цвета. Никаких оттенков и градаций от радужки к зрачку – тьма, как она есть. Я отвёл взгляд. Чувство опасности многократно обострилось.

– Ты упомянул о ксенофобии… – я погладил круглую вершину фигуры. – Другие нефилимы не принимают Линнет? Почему? Сегодня я слышал, что их общество весьма сплочённое – они не живут в одиночестве и защищают друг друга. Какой резон цыплёнку прятаться в лисьей норе?

– Так у цыплёнка больше шансов выжить или умереть, в случае неудачи, безболезненно, – отозвался он. – Одиночки среди них действительно большая редкость – это их сильно отличает от вас. Ты, кажется, долго привыкал к здешнему многочисленному обществу?

– Не обошлось без проблем с социализацией. Наверное, ты знаешь, что я не до конца решил их и до сих пор не люблю большие скопления людей. От социума, увы, я не сбежал даже в бессмертии.

Он задумчиво почесал переносицу, а я поймал себя на мысли, что не могу запомнить его внешность детально; его образ размывался, мутнел, и те сходства, отмеченные мной между ним и Линнет, стали казаться надуманными. Я уже испытывал подобное ощущение. Я видел его в Венеции. И она его видела. Мысль прикоснулась ознобом к позвоночнику и исчезла, растаяла.

– Что касается дочери… Её судьбу предрешил неправильный цвет перьев – знаешь, так случается в природе, когда, например, рождается альбинос или змея с двумя головами. Выжить ему не дают. Природа не терпит отклонений от нормы.
Крылатой была она.
– Ты сейчас сравнил общество бессмертных с животными.
– Не в пользу последних, смею заметить. – Он чуть склонил голову вперёд, словно бы прислушиваясь. – Как тебе хорошо известно, Деметрий, люди бояться того, чего не могут понять. Неизвестное породило и богов, и неизбежный страх перед ними. Тысячи раз такое представало перед моими глазами. Навязчивые фантазмы, суеверия, мистицизм…
– El sueño de la razón produce monstruos[2], – кивнул я.

– Есть определённая черта, – продолжил он, – за которой способности, сколь бы чудесны они ни были и какой бы власти не давали, начинают пугать. – Я снова кивнул. – В вас – бессмертных и смертных – заложено немало инстинктивных страхов, тех, что связывают вас словно пуповина с людьми. Вы боитесь боли, смерти и многих других, вполне обычных вещей. Я бы назвал их базисами – они обеспечивают процветание любого живого существа, позволяют ему приспосабливаться. Но бессмертные особенно не терпят того, что заставляет чувствовать уязвимость – вы привыкли считать себя богами, а боги, как известно, не умирают. Аро мало чем здесь пошёл по иному пути – ты прекрасно знаешь, как поступят с сильным талантом, который нельзя жёстко контролировать. Того требует безопасность многих, поэтому убивать единицы – целесообразно и правильно.

– Страх и непонимание порождают ненависть.
– И зависть – не забывай о ней.
Заныла рука. Сжал и разжал пальцы.

– Видишь ли, – продолжил он после недолгой паузы, – одного страха для геноцида было бы мало. Убивают ведь цвет вида – потенциально самых способных и сильных, приближенных к нам больше всех других. Поэтому понадобилось нечто по-настоящему впечатляющее, чтобы страх въелся в кровь и передавался от старшего к младшему.

– Неизбежно кто-то появился.
– Его звали Баалом [3] – вижу, знакомое тебе имя? Человеческие сказки, ты прав. Баал, Маммон или Хаммон, Сет, венценосный и жестокий супруг не менее жестокой Иштар был рождён в те времена, когда нефилимы жили в тесной связи со смертными, а ваш вид не имел и толики будущего величия. Первые из вас – не более чем неудачные образцы эксперимента, полудикие и совершенно нецивилизованные существа. Вы были хуже зверей, Деметрий. Гораздо хуже. Ты был бы крайне разочарован, – он подпёр голову рукой, улыбнулся. – Нефилимы стали живыми божествами и каждый их них был гораздо сильнее тех, что рождаются теперь. Самый цвет вида – такое случается лишь на заре эпох. То было золотое время процветания и довольствия для наших детей. Мир пал к их ногам – они грезили и строили совершенно особенное общество, в котором между всеми видами бессмертных и смертными, – он был прекрасным рассказчиком, ловко играл голосом, отчего расцветала красками причудливая история – та, что, как и любая история, доходила до нас искажённой. – Баал был первым из своего рода и на тот момент единственным выжившим. Другие появились после – им теперь научились сохранять жизнь во время самого первого изменения. Баал страдал тем же пороком, за который по официальной версии пал его отец – его сгубила гордость. Уроборос прикусил кончик хвоста – сын пошёл в отца и стал причиной горя для многих. Более того, он поставил наших детей под угрозу полного исчезновения.

– И падут грехи ваши на детей ваших до седьмого колена, – отозвался я, вспоминая долгие часы послушничества. Я до сих пор сохранил истинную ненависть к церковным текстам. Нетрудно было догадаться, кто скрывался под безликим «отцом» Баала. Происходящее всё больше напоминало странный сон – такой бывает в опиумном кумаре.

– Чести называть его по имени удостоены немногие. Впрочем, я отвлёкся. – Он помолчал, будто бы вспоминая. – Редчайший дар, который получил Баал, вскружил ему голову. Власть ожидаемо опьянила и ослепила его. – Я умело провёл комбинацию, приближая партию к завершению. – Он упивался болью, что была расплатой за уникальность, а честолюбие не имело границ. Другие даже не знали, насколько опасны его речи и слепо последовали за ним. Они, Деметрий, – он кивком указал на Линнет, – прекрасно умеют убеждать и кажутся большинству существ привлекательными настолько, что за них смело идут на смерть. Конечно, при желании, умении и достаточном возрасте. Она иногда будто светится, не правда ли?

– Правда.

– Этого собратья Баала не знали. Не могу сказать, что он был корыстен или жаден – идеи и идеалы других Баал разделял, но была существенная проблема в восприятии их – в своей голове он был не один. Его очень изменило такое соседство. Город бессмертных, получивший имя Ардис[4], был его идеей, он же принимал участие в урегулировании отношений с вами и волками. Вместе с тем Баал построил свой трон на крови и костях, расформировал совет тринадцати и пристрастился к весьма необычным развлечениям. Он испытывал голод и потерял чувство меры, пытаясь его хоть как-то унять.

– Унять его невозможно, не так ли?
– Не так ли. Баалу не перечили, а на его деяния и свершения наши крылатые братья смотрели сквозь пальцы. К финалу своего правления он собрал восемь учеников – таких же, как и он.
– Терпение имеет свойство кончаться.

– Он опустошил многотысячный голод, – торопливый кивок. – Причины? Кому они нужны? Ему, кажется, то ли не оказали должного почтения, то ли задели шуткой. Зрелище, Деметрий, по-настоящему впечатляющее – ни искалеченных тел, ни криков, ни крови. Совершенное оружие и крайне избирательное.

– Остался только пепел.
– И звенящая тишина за несколько коротких минут, словно там никто никогда не жил. Город стал призраком. Люди не успевали почувствовать смерти – Баал уничтожал их быстро и без раздумий. Я вижу вопрос в твоих глазах – нет, Линнет не способна на такое. Возможно, и не будет. Пока для бессмертной она излишне человечна, но человек в ней рано или поздно умрёт.

Невольный взгляд на неё, бледную и измученную. Она не принимала убийства, мучилась… но убивала и неотвратимо изменялась. Пташка могла выродиться в совершенно противоположную себе личность. Молчание Джонатана подтверждало мои размышления.

– Баала, в конце концов, уничтожили?
– Он считается мёртвым.
– Так просто? – Я вскинул брови, ощутив разочарование. Финал оказался немного предсказуем, но закономерен – любые империи имеют свойство погибать, а короли терять головы.

– Уничтожили его и сотни других, виновных и невиновных. Убивали их детей – практически людей, если исключить их долголетие. Началась охота с благородной целью – стереть с лица земли любое упоминание о божественных полукровках. Их, а не вас, посчитали опасными для смертных. Многие века кровь нефилимов текла рекой – большинству не удавалось дожить и до двадцати. Они умирали раньше, чем осознавали, кем были рождены.

– Вы наблюдали, как убивают ваших детей?
– Тебе не идёт обвинительный тон, Деметрий.
– Не удержался, прости.
У него всё же была очень неприятная улыбка.

– Ты недавно читал один небезызвестный фолиант – информация в нём достаточно точна, если рассматривать картину в целом и опустить тот факт, что бойня не помогла вымыть ангельской примеси из человеческой крови.

– Верна даже часть про каннибализм? «Пожирали друг друга».

– Да. Многие человеческие сказки имеют под собой реальную основу, хотя и искажённую веками. Люди становились свидетелями многим удивительным вещам – охранять их покой незнанием стали не так уж и давно. – От его далёкого взгляда, проходящего сквозь меня, на затылке вздыбились волосы. Дёрнулись губы – я подавил желание оскалиться. Сколько он знал? – Я не против поделиться с благодарным слушателем.

– Почему крылатые существуют до сих пор? Их не так уж и мало. Сотни две-три по нашим данным.

– Их гораздо больше, чем вы думаете. – Он задумчиво забарабанил пальцами по подбородку. – Мы спасли жизнь детям – война не была нужна нашим братьям. Но к тому времени на земле господствовали другие существа – ваш род окреп и многократно усилил свою власть. Им – горстке выживших и только рождённых – не осталось места. Пьющие кровь принялись истреблять и выживать остатки их расы. С гибелью древних нарушилась преемственность знаний – новое поколение практически не имело развитых способностей. Нефилимы окончательно и бесповоротно пали – чтобы восстановиться, им понадобились тысячелетия.

– И они стали искать виновных в крахе. Нашли, как я полагаю.

– Баала проклинали, ненавидели, и ненависть эта перебросилась подобно лесному пожару на всех других, кто был отмечен таким же проклятием, как и он. Проклятием, Деметрий, а не даром – с точки зрения современной науки они вырожденцы и неизбежный брак вида. К счастью для остальных, они рождаются крайне редко, как и положено рождаться уродам, так что поступать против правил и убивать своих нефилимам приходится нечасто.

– Нефилимы изменили бы баланс сил, если бы позволяли им жить.
– Но они не позволяют и не имеют знаний, чтобы позволить. Ваши правители тоже приложили к этому руку – такова была цена мира. Нефилимы должны были исчезнуть из памяти бессмертных и смертных, что они в итоге и сделали. Бесследно.

История открывала новые горизонты, а я гадал, почему так долго оставался слеп. Привычный мир расширял границы, наполнялся неизведанными существами, терял знакомые очертания. Так уже было – тысячу лет назад, когда я впервые посмотрел на звёздное небо глазами бессмертного.

– История – не прямая, Деметрий.
– Змея, впившаяся зубами в свой хвост. Кольцо.
Он покачал головой.
– Спираль. Всё, что происходило с тобой, случится ещё не раз.
Предчувствие. Я подался вперёд.
– Ты… видишь?
– Нет, – его глаза скрылись за короткими чёрными ресницами, – знаю.

Я убрал с доски его коня, ознаменовав переход игры в завершающую стадию. До мата оставалось три хода. Джонатана вряд ли тревожил проигрыш. Он выигрывал в другом.

– Ты должен знать ещё кое-что, Деметрий, – его голос звучал всё так же ровно и бесстрастно, но я вопреки воле насторожился. – Способности Линнет – потрясающий в своей простоте природный регулятор. Он работает крайне эффективно – оставляет в живых только способных выносить такого рода одарённых.

Линнет зашевелилась, глубоко вздохнула, веки её задрожали. Кровь выступила у неё на губах.
– Что происходит с остальными?
– Ты заботлив. – Его взгляд ощущался физически – от него рычание застывало в груди. Платок, уже порядком измаранный, вновь окрасился алым. – До значительной части жнецов – так нефилимы называют это отклонение – не добираются в первые год-два после перерождения, однако статистика смертности не изменяется.
Я вернулся к столу, медленно сел. Понял.
– Самоубийцы. Она?

– Не могу сказать, какой будет её реакция на дальнейшие изменения, и не в моих силах удержать её от опрометчивых шагов. Я не смогу больше спасать её.
– Я не дам ей оступиться.

У неё уже взгляд смертницы. Она пыталась – я готов был дать руку на отсечение, но слышать подтверждения не хотелось. Она несчастлива и стоит признаться себе – не будет счастлива со мной. Да и с другим – вряд ли… Я не особенно верил, но так было удобно думать. Жалеть её не получалось – она стойко выносила горе и лишения, пыталась приспособиться, выжить. Пока пыталась. Имелся хотя бы призрачный шанс сорвать с её шеи пеньковую верёвку?

Я от неё не откажусь.
Джонатан сложил руки шатром – кончиками пальцев друг к другу. Молчал.
– Второе предупреждение, Деметрий, – его взгляд задержался на закатанных рукавах рубашки, – постарайся держать зубы подальше от её кожи. В качестве дополнительного стимула скажу – я сделаю тебя совершенно безопасным и беззубым вампиром, если ещё хотя бы раз уловлю в твоих мыслях желание отобедать моей дочерью.

– Я не лучшая партия для неё.
– На своём веку я видел и более странные союзы. Из этого вытекает третье предупреждение.
Я не скрыл улыбки.
– Я прокляну тот день, когда она сможет контролировать свои способности. Правильно ли я запомнил формулировку? Кажется, я начинаю понимать причины.
– Нет, не начинаешь. Ты сейчас, конечно, всё истолкуешь не так и, уж тем более, не послушаешь, но сказать я должен – не спеши делить с ней ложе. Для своего же блага.
– Она может мне навредить? Или есть иные причины?
– Точно так же, как и ты ей.
– Приму к сведению.
– Или не примешь.

– Или не приму, – пожал плечами. Развивать тему дальше не было ни малейшего желания – среди причин не имелось ни щепетильности, ни такта. Я готов был терпеть родственников лишь до определённой черты в отношениях – дальше заходить не следовало. Джонатан улыбнулся. – Не находишь, что я несколько вышел из возраста, когда уместны лекции по половому воспитанию?

– Больше ни слова. Не ради вас двоих, Деметрий, а ради собственной совести, – он задумчиво и долго смотрел на меня – с таким же любопытством хищная птица взирает на воробья. Я благоразумно промолчал – у меня были веские причины сомневаться в наличии у него совести в том классическом понятии, которое принято у людей. – Твой другой сын, – я не спешил опускать фигурку на доску, – как его имя? Шамаш? Эа? Энлиль? [5]

– У него множество имён, – Джонатан развёл руками, – как и положено любому достаточно древнему существу. Пожалуй, я сейчас в очередной раз удивлён твоей проницательности, Деметрий. Скоро рассвет, – он улыбнулся самыми уголками губ.

– Линнет остаётся со мной, здесь?
– Да, – он заменил пешку ферзём[6]. Фигуры на шахматной доске стояли не так, как секунду назад – его оставшиеся ферзь, ладья и король сулили мне поражение. – Вещи с рассветом имеют свойство менять очертания. – Мой ответ на его ход уже не имел значения. – Шах и мат, Деметрий.

У него были пустые, мёртвые глаза и неприятная улыбка.
Свет убивал меня, пожирал и терзал. Свет был жаден и холоден. Свет был повсюду.

Тьма за окнами стала менее густой – занимался бледный, слабый рассвет; долгая ночь подходила к концу. Я был измотан и разбит ожиданием, а в мыслях царил дурман; никогда мне не доводилось переживать столь сильного эмоционального перенапряжения. Линнет дышала, ей, кажется, стало лучше – во всяком случае, она уже не кричала, что внушало некоторую радость. Я привычно считал её пульс, отдававшийся через сплетение наших пальцев; хорошего было мало – всё так же слишком быстро и слабо. Я уже не задумывался о её способности убивать прикосновением. У неё не осталось сил.

Опустошён.

Я слышал и чувствовал охрану за дверьми, но никто не тревожил меня уже немало часов подряд; даже Феликс сегодня проявлял удивительный такт. Но я не был один. Свистящее дыхание успокаивало – она уже не прикладывала усилий, чтобы вдохнуть, на губах у неё больше не выступало крови. Долгая ночь сменилась долгим днём. Время утекало сквозь пальцы; я примирился с ожиданием и невозможностью изменить ход вещей. Я ждал и рассчитывал силы. Я больше не был один.

Свет обитал со мной.

Смех вышел сухим и ломким, будто чужим.
_________________________________
[1] восклицание, означающее атаку на вражеского ферзя.
[2] Сон разума рождает чудовищ – испанская поговорка.
[3] Божество из шумерской мифологии, бог плодородия, неба, войны, по некоторым мифам – супруг Иштар.
[4] И они спyстились на Аpдис, котоpый есть веpшина гоpы Еpмон; и они назвали её гоpою Еpмон, потомy что поклялись на ней и изpекли дpyг дpyгy заклятия. Енох 2:6
[5] Деметрий перечисляет шумерских богов.
[6] Заменил пешку ферзём - провёл пешку до края доски, что позволило заменить её на утраченного ферзя (или любую другую фигуру по желанию).


Источник: http://twilightrussia.ru/forum/38-16836-1
Категория: Отдельные персонажи | Добавил: Розовый_динозаврик (01.01.2016) | Автор: Розовый_динозаврик
Просмотров: 271


Процитировать текст статьи: выделите текст для цитаты и нажмите сюда: ЦИТАТА







Сумеречные новости, узнай больше:


Всего комментариев: 0
Добавь ссылку на главу в свой блог, обсуди с друзьями



Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]